21 год жизни

      Мы пробежали улицы две к мосту в другой район.       Раньше под мостом была прекрасная речка, маленькая и очень чистая. Люди и животные из неё пили, по берегам росла ива с длинными лозами. А в речке плавало множество рыб, которыми питались люди. Но сейчас… Всё в водорослях и грязи, везде мусор, о рыбе можно и не мечтать. Ивы спилили, вместо них вырос двухметровый камыш, в котором живут дикие утки, но и они выглядят больными… Мост превратился во что-то, напоминающий верёвочный мост, на который не наступала нога человека несколько десятилетий. — Лучше по одному. — Хорошо, тогда я первый, если провалюсь, то просто беги к Фрэнку. — Хорошо. Иди.       Рон пробегает по мосту в считанные секунды. Даже дощечки не скрипят. — Давай быстрей! — кричит мне с другого берега Рон. — Сейчас! — Я собираюсь с мыслями, пытаюсь успокоиться, считая до десяти, потираю руки и ноги в истерических судорогах. — Ладно. Раз, — встаю на одно колено. — Два, — глубоко дышу носом. — Три, — я, конечно, хочу умереть… — Четыре, —…Но не такой нелепой смертью. Завязываю потуже шнурки. — Пять, — закрываю глаза, чтобы сосредоточиться. — Шесть, — поднимаю взгляд на Рона. — Семь, — рассчитываю, сколько метров до торчащих из болота прутьев. — Восемь, — может быть, я пожалела об этом уже… — Девять, — …но это неважно. — Десять, — бегу на выдохе. Будто по воздуху, даже не чувствую моста. Три секунды, и я у Рона в руках. — Молодец. Даже быстрее меня, — говорит Рон, обнимая меня. — Я больше за тебя переживал. — Ага, после такого нужно покурить. — В машине покуришь, — он протягивает мне сигарету. — А там можно? Ну, нас никто не выдаст? — он положительно кивает.       Мы подходим к уже ожидающей нас машине, садимся и едем. — Сегодня, скорее всего, поспать времени не будет, лучше поспи сейчас, — говорит Рон, закуривая на переднем сиденье. — Я встречусь с Алексом? — Нет. Теперь ты моя головная боль, ты от меня никуда не денешься, а к этому гандону — тем более. — Но… — Никаких «но» и точка. Мы будем около двух часов ехать до окраины, лучше поспи, — перебивает меня он и закрывает окна, видимо, чтобы не продуло, ибо на улице уже прохладно.       Мне очень уютно, как никогда в жизни. Я быстро засыпаю.       Я просыпаюсь через полтора часа, мы уже где-то за городом. За окном река: мы едем по мосту. По берегам растут красивые уже жёлтые клёны, а на них щебечут птицы о своих проблемах. Проехав мост, мы едем по шоссе. Хоть скорость большая и проблем много, мне, на удивление, спокойно. Такое чувство называется крайсализм — именно та эмоция, которую многие не могут объяснить. Я о ней прочитала в книге по психологии и, наконец, почувствовала её. — Мы приехали. — В чащу, — замечаю я, выходя из машины, пока Рон расплачивается. — Да. Всё правильно. Мы будем жить в чаще, — он накидывает рюкзак и идёт вглубь леса. — Ты же это не серьёзно. — Вполне серьёзно, — Рон кладёт на землю рюкзак. — Окей. — Начинаю показушно собирать ветки для хвороста. — Тогда я соберу маленькие ветки, а ты найди большие поленья, чтобы ночью выспаться, а не искать хворост. Ночью холодно будет. — Да я пошутил! — Смеётся. — Но мне нравится, как ты ориентируешься. — Он берёт меня за руку, и тянет за собой. — Мы погуляем здесь часов до семи или восьми вечера и пойдём в дом спать, — мы проходим дальше. Рон говорит всю дорогу, но я его не слышу, наслаждаясь пейзажем и оттенками вокруг. — …И надо будет прыгать, — заканчивает он. — Что? Куда? Я не смогу. — Ты меня не слушала? Я говорю, что если мы пойдём на шлюзы, то надо будет прыгать в «карман». — А внизу? — перебиваю его. — А что внизу? — Бетон. До него метров десять. — Рон, задумавшись, смотрит на заброшенный лагерь. — Но там недалеко прыгать, — он останавливается, чтобы прикурить. — Метр где-то, — добавляет улыбаясь: явно пытается поддержать, что, увы, плохо получается. — Даже ты со своим маленьким ростом сможешь перепрыгнуть. — Решим. — Отбираю сигарету, в надежде, что этого не будет.       По сравнению с ним я маленький ребёнок. Его рост, примерно, сто восемьдесят сантиметров, а мой — сто пятьдесят… Поэтому я сомневаюсь, что смогу перепрыгнуть то, что для него легко перешагнуть. — Сюда могут приехать? В смысле, ты никому адрес не давал? — пытаюсь сменить тему. — Вообще-то, я здесь живу, точнее, прописан, по документам и личным данным. — Он делает пару тяг. — Это будет первое место, куда приедут, если Алекс расскажет, что ты со мной, — Рон садится на камень у реки под деревом.       Я в шоке. Он решил меня сдать? Зачем он меня сюда привёз, если это первое место, где будут искать?       Я ещё долго выношу Рону мозги по этому поводу, но он никак на меня не реагирует: только смотрит на речку и думает о чём-то своём. Когда я закончила, он, наконец, выдаёт: — Всё? — он смотрит на меня своим карим невзрачным взглядом. — Успокоилась? Можешь ещё поорать. Мы в глуши, а это успокаивает. — Да не, я успокоилась, — сажусь рядом и прикуриваю. — Может, объяснишь? — Ты решила, что я красный? — Он выдыхает дым. — Я тебя не сдам, идиотка, — обнимает меня. — Красный? — Ты не знаешь, кто такой красный? — спрашивает он, на что я отрицательно мотаю головой. — Ну, раньше, до смены законов, на зоне были красные и чёрные — так их называют. Красные — сдают всё ментам, а чёрные — делают всё для своих. — То есть, они сдают в свою выгоду? — Да. — Рон выдыхает клуб дыма. — Но я давно, с лет двенадцати, выбрал чёрную жизнь, — выбрасывает окурок. — А Алекс? — А Алекс твой — гандон! — Зачем ты так о нём говоришь? — Не веришь? Смотри! — он даёт мне телефон, с открытым аккаунтом Алекса в одной социальной сети. Я открываю переписки, читаю. Очень много переписок с девушками. Я догадывалась, что он так поступит. — И что? Ты подстроил это, — отдаю телефон. — Он тебе изменяет с несколькими сразу! Тебе доказательств мало?! — Пусть он мне об этом сам скажет. Не может же он специально так красиво говорить. — Какая же ты дурная! Хочешь, чтобы доказал? — В свою выгоду? — скрещиваю руки на груди. — Нет. Я действительно тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты плакала, грустила из-за него или этой ситуации. Я хочу, чтобы ты всегда улыбалась, как в наш первый день знакомства. — И как докажешь? — Увидишь. Спорим на поцелуй, что я прав? — Хорошо, но это просто поцелуй, — я пожимаю руку. — Достаточно. — Прикурив свою сигарету, он отдаёт её мне, а себе берёт ещё одну.       Мы просто сидим на камне и смотрим на речку в полной тишине, размышляя о чём-то своём. Мы одновременно вместе и наедине сами с собой. Сидим, молчим и курим. Много курим. Он думает, где нам ночевать завтра, а я о нашем споре. Служит ли этот поцелуй для него проявлением моей слабости? Является ли он для него шансом? Да или нет — Алекса нужно проверить в любом случае. — Пошли, — Рон берёт меня за руку. — Куда? — Покажу шлюзы. — Эм, ладно. — Надеюсь, что прыгать всё-таки не придётся. Мы идём между двумя полями пшеницы. — Завтра пшено должны будут жать, можем посмотреть на комбайны, — говорит Рон и с улыбкой смотрит на меня. — Ты же любишь естественность. — Да, хорошо. — После полей будет чаща с поваленными деревьями, там отдохнём. — Хорошо, — я отвожу взгляд на поля.       Они прекрасны и очень трагичны. Мы проходим между двумя золотыми морями. Пшеница колышется на ветру, создавая волны, а лучи вечернего солнца придают волнам золотой отлив. И казалось, что трагично для сотрудников комбайна, нет этим морям края. Мы идём уже около получаса, но всё ещё не дошли до берега, а я этому только и рада. Видимо, Рон тоже доволен. Он идёт со мной за руку, смотрит на поля и думает о чём-то своём. — Мы давно с тобой знакомы, но никогда не были наедине… — Рон прикуривает, делая глубокую затяжку, и выпускает клуб дыма. — Всегда хотел тебя спросить… Почему ты всегда со всем соглашаешься? — Потому что это в пределах разумного, — беру его сигарету. — В большинстве случаев мои действия направлены на окружающих — на поддержку или чью-то просьбу. А себе я ничего не позволяю делать. Слишком сильно себя не люблю, чтобы позволять самовольничать. — Но ты ушла из дома сама. — Это яркий пример того, что случается, когда я разрешаю себе что-то сделать — проблемы. — Я выдыхаю дым, приближаясь к поваленному дереву у начала чащи. — Хорошо. А что ты ответишь, когда я скажу мне отсосать? — Рон садится на поваленное дерево с довольной улыбкой чеширского кота, из которой торчит тлеющая сигарета. — Будешь нахуй послан. Это слишком для меня, — я беру его за руку, наступая на ствол. — Какая ты дерзкая, — говорит он, выдыхая дым. — Нет, я просто не позволяю себе лишнего, — сажусь рядом на дерево и забираю у Рона пачку сигарет, которая выглядывает из кармана его куртки. — Последняя? У тебя же четыре пачки было. — Я позволяю. — Он делает последнюю глубокую затяжку. — И что мы будем без сигарет делать? — спрашиваю, прикуривая. — Мы скоро домой пойдём. Там целый блок есть и штук тридцать косяков. — Хорошо, — я смотрю в даль, выдыхая.       Мы сидим ещё несколько минут, смотря вдаль, но Рон попытался испортить момент. — Пошли дальше? — Дай насладиться закатом, — отвечаю я, смотря на золотое бескрайнее поле, за которым садится розоватое солнце, поблёскивая золотым отливом. «Неужели, он не понимает всей сущности этого заката?» — думаю о его словах.       Дует ещё тёплый летний ветер и мне очень легко. — Хорошо, — мы сидим и смотрим на закат так, будто нет ни проблем, ни людей вокруг. Это ли счастье? Или просто две бродячие души, наконец-то, нашли друг друга, всего лишь побыв наедине?