Цзян Чэн похож на ёжика (не факт, но все же)

      Когда Сичэнь узнал, что жить другу временно негде (Цзян Чэн категорически отказался возвращаться в отчий дом и мешать семейной жизни сестры и брата), то предложил ему остаться в своей квартире и ни разу не пожалел об этом. Как оказалось, Ваньинь умел готовить не хуже своей сестры – Лань Хуань проверил это лично – и даже согласился взять эту часть быта в свои руки.       Хирург чувствовал, что для его желудка настали счастливые времена.       – Цзян Чэн, я удивлен, – сказал Сичэнь, когда добрый после таблетки от похмелья друг решил постоять у плиты.       – М? Почему?       – Имея такой навык готовки, ты обязан был найти себе хорошую пару! Да за тебя должны были до последней капли крови драться!       – А я невезучий, – хмыкнул мужчина, переворачивая омлет. – И с чего ты взял, что это будет вкусно? Оно, – он ткнул лопаткой в центр сковородки, – ещё даже не готово.       – Запах просто умопомрачительный, – честно признался Лань Хуань, украдкой облизываясь, и тихонько подошел поближе. Как-то внезапно для себя мужчина решил вспомнить детство и умыкнуть с разделочной доски под шумок кусочек помидорки.       – Я все вижу, – предупредил Цзян Чэн, не отрывая взгляда от омлета. – Иди уже в ванную и умойся.       Лань Хуань посмотрел на своего друга бесконечно печальными глазами, но совета послушался и медленно поплелся, куда сказали, состроив всепоглощающее уныние. Но мужчина так сильно был поглощен своей игрой на публику (которая состояла из одного человека), что скептически поднятой брови на лице Цзян Чэна не увидел. Ваньинь посмотрел ему вслед еще пару мгновений и, пожав плечами, снова вернулся к омлету.       Когда Сичэнь вернулся на кухню, на столе его ждал полноценный завтрак и кофе. Цзян Чэн сидел за столом и широко зевал, особо не заморачиваясь от присутствия другого человека. Лань Хуань усмехнулся.       – Не выспался?       – Иди нахер, Лань Сичэнь, – лениво и беззлобно огрызнулся тот, пытаясь проснуться с помощью своего напитка.       Хуань, привычный к такому вопиющему поведению и вполне себе открыто наслаждающийся им, лишь похихикал в кулак. Не скованный строгим воспитанием (у госпожи Юй всегда было свободное мнение по поводу строгости в этом плане) и по лени открыто правила игнорирующий в большинстве своем, Цзян Чэн, с тех пор как перестал видеть в Сичэне старшего, стал для того своего рода отдушиной, которая была то ли настолько безразлична к его заскокам, что игнорировала их, то ли принимала все это безобразие как должное.       В любом случае, Ваньинь лишний раз ничем посторонним не заморачивался, и Лань Хуань как-то само собой повторял за ним, откровенно балдея от возможности быть менее вежливым, чем в тот момент должен был.       Омлет был вкуснейшим. Сичэнь съел свою порцию как-то слишком быстро и потом ещё пару мгновений печально смотрел на пустую тарелку. Образ жизни, выработанный жизнью под воспитанием дяди, требовал держать в узде обжорство и лень, а те, выйдя на свободу после долгих лет четкого режима, иногда устраивали бунты в защиту своих прав. Это как раз таки был тот случай.       – Ты выглядишь так, будто пришел с голодного края, – заметил Цзян Чэн, не отрывая внимательного взгляда от друга.       – Это слишком вкусно!       Ваньинь обреченно вздохнул.       – Ты мог просто попросить, – сказал он и вернулся к плите. – Кто бы мог подумать, сам Лань Сичэнь и обжорство. Кому скажешь — не поверят...       Упомянутый с удовольствием съел и вторую порцию.       На работу они чуть не опоздали. Не очень громко, но очень эмоционально переругиваясь вошли в холл и под удивленные взгляды сотрудников поднялись на свой этаж, здороваясь со всеми по дороге, но замечая по-хорошему почти никого.       – Все из-за твоего ненасытного желудка, – ворчал Цзян Чэн. – Ты должен был предупредить меня заранее.       – Откуда я мог знать, что ты так хорошо готовишь?       – Это самое отвратительное оправдание, которое я слышал.       – Я честно не виноват…       …Или Лань Хуаню так показалось, потому что за весь путь до своего кабинета он не запомнил ни одного человека, которого поприветствовал. Уже на нужном этаже Цзян Чэн внезапно засмеялся. Все, на что хватило Сичэня, лишь недоуменно на него посмотреть.       – О, нет, просто… Ты лица их видел?       – А?       – Они смотрели на тебя, будто ты восьмое чудо света. Или ты не заметил? – Сичэнь неловко улыбнулся.       – Ну, знаешь…       – Оу. Ты, оказывается, и так можешь, – почти удивился Ваньинь и зубасто улыбнулся. – Впрочем, я рад, что тогда мне не показалось и ты тоже бываешь рассеянным.       – Когда я был рассеянным?       – Когда я на тебя налетел. В универе, – и через пару мгновений добавил. – Ты точно так же завис и на окружающее не реагировал.       – Это претензия?       – Как удобнее.       – Вот так значит… – протянул Сичэнь, намереваясь начать новую словесную потасовку. Похоже, он начинал понимать, почему Минцзюэ и Яо все время ругаются. Это оказалось веселее, чем выглядело со стороны.       – Имей совесть, у меня из-за тебя был комплекс неполноценности в средней школе.       Эти слова удивили Лань Хуаня. Он помнил, что за образцовое поведение и хорошие оценки его часто приводили в пример другим ученикам, но совершенно не ожидал, что это кого-то настолько затронет. Тем более, Усянь пару раз обмолвился, будто не хочет идти домой, чтобы его брата не ругали.       Зная об успехах Вэй Ина, Сичэнь всегда думал, что госпожа Юй хотела таких же для своего родного сына и поэтому давила на него. Это было ожидаемо и даже завидно для Лань Хуаня, мать которого тогда больше лежала в больнице, чем была дома. Но Цзян Чэн в детстве всегда был слишком серьезным для ребенка, и старшему Ланю было настолько жаль его, что он не мог всерьез ему завидовать и даже периодически подсовывал мальчику конфеты-пожелания, которые тогда были очень популярны среди школьников.       На самом деле Ваньиню доставалась двойная порция сладостей, потому что Лань Хуань часто покупал конфеты для друзей своего брата и в открытую кормил детей. Но чего старший никогда не видел, так это того, чтобы младший ел свою долю в одиночку. Часть из тайно подложенный конфет всегда доставалась старшему брату и сестре — этом было что-то настолько очаровательное, что иногда Сичэнь тратил на такие презенты все карманные деньги. Минцзюэ говорил, что одноклассник слишком сильно балует детей, и недовольно смотрел на затесавшегося среди младшеклассников своего Хуайсана, но Сичэнь не слушал и долго смеялся, однажды застав старшего Не в магазине сладостей. Ну, в конце концов, его друг тоже любил своего брата.       –… Земля вызывает Сичэня, – пощелкал пальцами Цзян Чэн перед глазами Лань Хуаня, и тот рефлекторно поморгал в такт, прежде чем очнулся окончательно. – Вернулся наконец в этот бренный мир?       – Да, спасибо, я немного отвлекся, извини.       – Похоже, мое присутствие не очень хорошо на тебя влияет. Что-то ты совсем рассеянный.       – Я просто вспомнил, какими прелестными детьми вы были в детстве, – Ваньинь чертыхнулся и посмотрел на друга как на блаженного.       – Ты серьезно? – проговорил он, выгнув бровь. – Что было хорошего в орущих детях, которые разносили все вокруг? И если, допустим, твой брат и был милейшим существом на этой земле, то Усянь точно не был. Не говоря уже о том, что твоя фраза прозвучала так, будто мы все были твоими детьми.       – Так ты не отрицаешь, что тоже был милейшим ребенком?       – Сичэнь, неужели это единственное, что тебя волнует?!       И с легким смехом упомянутый все-таки зашел в свой кабинет, где его уже ждали. Он и так потерял в разговоре полчаса — благо опаздывал ненамного, а до приема оставалось целых две минуты. Хорошо, что график в частной клинике у него был свободнее, чем мог бы быть в общественной.       День обещал быть плодотворным.       Они прожили в квартире одну спокойную неделю.       Особо друг с другом не взаимодействуя из-за разных графиков, но периодически сталкиваясь во время приема пищи, мужчины, тем не менее, сосуществовали внутри двухкомнатной квартиры очень и очень гармонично. Обязанности как-то само собой разделились на двоих, и ни один из них не чувствовал неудобств от присутствия другого. Было ли дело в давнем знакомстве, в схожих взглядах на жизнь или каких-то иных причинах, Сичэнь не знал, но спокойствие от пребывания Цзян Чэна было тем, что он был готов ощущать достаточно долго. Или он слишком привык за эту неделю к своему другу-соседу.       А потом Ваньинь стал вести себя странно. И так не шибко спокойный, к приближению вторых выходных в родном городе он выглядел то ли как жутко больной человек, то ли как жутко нервничающий.       Как потом выяснил Лань Хуань и то и то, потому что небрежный к своему здоровью врач умудрился простудиться, забыв высушить волосы перед выходом на улицу, – и это осенью! Мужчина долго ругался на своего друга за такой откровенный дебилизм, пока носился с ним курицей-наседкой, меняя пластыри на чужом лбу и давая необходимые лекарства. Ему даже пришлось запереть Цзян Чэна дома на один день, чтобы тот пришел в себя окончательно.       А ещё в приближающееся воскресенье должно было пройти его первое свидание. Из того, что знал об этом Сичэнь, Ваньинь согласился на одну встречу, после которой, если девушка ему не понравится, обязательств перед матерью у него ближайшее время не будет.       В том, что девушка ему в девяти из десяти не понравится, Лань Хуань был уверен. Хотя, наверное, зря.

***

      Сичэнь, честно говоря, готовился встретить глубоко задолбавшегося и злого Цзян Чэна, но тот пришел очень даже довольный и спокойный. Пожалуй, даже отдохнувший. Лань Хуань, с интересом глядя на друга, деловито убрал со стола только вытащенные банки пива и поставил чайник, приготовившись заварить лучший чай в своей небольшой коллекции. Когда все было готово, он поставил на стол две дымящиеся кружки и вазочку со сладостями и, дождавшись, чтобы Ваньинь сел за стол, выдал:       – Ну, рассказывай.       – Что рассказывать? – спросил тот, грея руки о горячий фарфор и загадочно улыбаясь.       – Ну же, Цзян Чэн, – Сичэнь не выдержал и все-таки пнул друга под столом. Счастливый Ваньинь даже внимания толком не обратил, – рассказывай скорее. Ты же весь светишься!       Глядя на радостного друга, Лань Хуань как-то и позабыл о рассуждениях, которые пришли ему на пьяную голову и которые он иногда лениво мусолил в последнее время перед сном. Цзян Чэну так шло счастье, что Сичэнь не мог думать ни о чем другом, кроме того что тот сейчас удивительно красив. Что-то другое в этот момент его интересовало мало.       Конечно же, Ваньинь рассказал ему все: о том, какая красивая оказалась та девушка, о том, что она удивительно практична, что достаточно умна и как она спокойна, что бы он не говорил. О ее бархатном голосе тот вообще был готов слагать стихи, и Сичэнь даже высказал желание помочь ему с этим, но Цзян Чэн на него сердито буркнул и возмутился той гадостью, которой его друг его поит.       – Это, между прочим, мой лучший чай, Цзян Чэн, – с деланным разочарованием сказал Сичэнь, тем не менее доставая пиво. – Ты разбиваешь мне сердце.       Они вдвоем распили имеющийся слабоалкогольный напиток. Когда Ваньинь притащил из недр своих запасов бутылку коньяка, Сичэнь чувствовал себя не очень, но все же сделал пару глотков и его, в то время как сам самопровозглашенный победитель по жизни почти прикончил бутылку, прежде чем все-таки вырубился.       Конечно же, утреннее солнце его не пощадило. Глядя на ненавидящего весь мир Цзян Чэна, жадно выпивающего заранее поставленную рядом бутылку воды, Лань Хуань думал только, что жизнь того ничему не учит.       Уже два месяца Цзян Чэн ходит счастливый. Честно говоря, Сичэнь не знает, что об этом думать. С одной стороны, Ваньинь действительно счастлив, и он не хочет этому счастью мешать, а с другой…       – Ты действительно не пойдешь? – в который раз спрашивает Лань Хуань у нервно переминающего с ноги на ногу друга. Цзян Чэн, стоя перед ним, упорно смотрит в пол и мотает головой.       – Ей не нравится, что я пью, – говорит он и на выразительный взгляд добавляет. – Ради любви стоит чем-то жертвовать. Раз я хочу связать с ней жизнь, то мне стоит много в себе изменить. Прости.       Сичэнь тяжело вздыхает. Что-то подобное происходит уже около месяца, и его друг все дальше и дальше, несмотря на общее счастье, гаснет глазами и отказывается от многих своих любимых привычек и вещей. И все бы, наверное, ничего, но в последнее время Цзян Чэн почти перестал есть мясо! И не столько, пожалуй, мясо, сколько те мясные изделия, происхождение которых во многом и многом подозрительно, и это определенно хорошо, но. Но. Это повлекло за собой отказ от специй и прочим штукам иже с ними, и это ни Цзян Чэн, ни привыкший и пригревшийся уже Лань Хуань почти не могли перенести.       Точнее, последний не мог, а первый, влюбленный до беспамятства, пытался практиковать, но получалось не очень, и он… натурально страдал. Сичэнь страдал тоже, потому что влюбленность друга во многом сказывалась на нем (и на его желудке, но это мелочи) и потому что, ну, он действительно не хотел видеть, как тот душераздирающе смотрит на специи. Дошло даже до того, что Лань Хуань начал втихую подсыпать немного красного перца в блюда, когда приходила его очередь готовить. В последнее время это случалось все чаще и чаще.       И на многое другое. Например, недавно Цзян Чэн начал следить за речью. И если в первый раз Сичэнь списал это на присутствие детей, то, когда это случилось за завтраком, он внимательно начал следить за действиями друга. То, что Лань Хуань заметил, его порадовало не очень: любящий мягкие, теплые и не очень красивые вещи Ваньинь начал носить на работу рубашки и брюки – а он, между прочим, ненавидел этот «официоз»!       Изменился и его вкус к книгам и фильмам. Повернутый на боевиках и детективах Цзян Чэн начал смотреть документалки и философские глубокомысленные картины. И не то чтобы Сичэнь был против, но во время просмотра бровь у друга заметно дергалась, а на дораме он заснул уже через полчаса после начала первой серии.       Теперь ещё и выпивка. Не было ничего предосудительного в том, чтобы после смены раз в неделю зайти в бар и пропустить стаканчик-другой. Даже не очень уважающий алкоголь Сичэнь это понимал, но та девушка, видимо, не очень. И переубедить бы его, да врач даже не очень представлял, как она действует на его друга. Если б это были угрозы или приказы, Цзян Чэн бы и слушать не стал, однако если все по-другому, то Лань Хуань не знал, что может предпринять для помощи страдающему Ваньиню.       Наверное, ему стоило попросить номер телефона у друга. Только вот под каким предлогом?       Усянь, наверное, читал его мысли, потому что буквально на следующий день зять связался с ним, долго сетовал на то, что Цзян Чэн совсем изменился: ведет себя странно, не ругается как обычно, привычную еду не ест и вообще ходит как в воду опущенный, – спросил, знает ли об этом что-нибудь сам Сичэнь (Сичэнь честно рассказал все, что знает), попенял и на это, потом внезапно вспомнил, что номер той девушки у него есть, и выложил его, особо не задумываясь.       Лань Хуань подумал, что либо Усянь немножко глупый, либо происходит что-то, чего сам он не понимает, но номерок аккуратно записал в блокнот и морально приготовился звонить неизвестной.       Девушка оказалась приятной. Спокойный голос доброжелательно ответил на внезапный звонок (Сичэнь решил звонить сразу после того, как отключится Усянь), вежливо выслушал просьбу встретиться от непонятного мужчины, представившегося другом благоверного – Лань Хуань на ее месте так спокоен бы не был, мало ли, – и ответил положительно, когда тот сказал, что касается это Цзян Чэна. Они договорились встретиться во вторник в кафешке на улице N, и Сичэнь начал нервничать.       За столиком в указанный день он сидел в расстроенных чувствах. С одной стороны, желание вразумить невесту друга никуда не ушло, а с другой хотелось сбежать и не лезть в чужую жизнь. Но Цзян Чэн был его дорогим другом, связью с которым он очень сильно дорожил, поэтому Лань Хуань продолжал сидеть на месте, нервно теребя рукава кофты.       Она пришла точно вовремя – ни раньше, ни позже. Аккуратно и со вкусом одетая, явно следящая за собой (это было видно по ухоженному лицу, волосам и рукам) и очень миниатюрная по сравнению с самим Сичэнем, девушка производила приятное впечатление и давала необходимую многим мужчинам иллюзию беззащитности и, наверное, уюта.       – Здравствуйте, вы Сичэнь? – спросила она, остановившись у столика, и, дождавшись кивка, продолжила. – Меня зовут Ван.       Она смотрела на Лань Хуаня нежными светлыми глазами, вежливо улыбаясь. Сичэнь с удовлетворением отметил в ней умение четко ставить границы вежливости и быть при этом благодушной. На первый взгляд, лучше девушки для его друга и найти было нельзя. Но перед внутренним взором встало осунувшееся лицо, смотрящее на многие уже вещи с лицом побитой собаки, и мужчина неуловимо ожесточился.       Они поговорили. В процессе Сичэнь понял, что Ван Цзян Чэну ничего не запрещала и никак на него не действовала, единственное, об этих вещах лишь вскользь упоминала, не более. Кроме того, выяснилось, что она не видела в его вкусах и увлечениях ничего такого и даже не думала ничего запрещать будущему мужу. По крайней мере, по ее словам они должны быть равны в своем браке и поэтому нет ничего такого в том, чтобы делать то, что тебе нравится. Сама Ван собиралась поступать так же.       Лань Хуань ей поверил, но было в ее взгляде что-то, что ему жутко не нравилось. Девушка не смотрела на него с вожделением, и хитрости никакой в ее глазах не было, но какое-то непонятное понимание сбивало Сичэня с толку и неприятным осадком осело где-то в груди. Но они простились понявшими друг друга людьми, и мужчина вернулся домой почти спокойным.       Все было хорошо до вечера пятницы. В этот день было назначено очередное свидание Цзян Чэна, и Сичэнь надеялся, что эти двое поговорят, решат свои разногласия и Ваньинь опять станет привычно лениво ворчащим и продолжит вести свой обычный образ жизни, где будет место и посиделкам в баре, и нездоровой вкусной пище, и праздным разговорам по душам.       Но Ваньинь впервые пришел домой хмурым. Увидев, как он методично кладет свои вещи по местам и садится напротив него, непривычно холодный и явно настроенный на серьезный разговор, Сичэнь даже на минуту подумал, что зря в это дело полез. Но на самом деле, почти ничего, кроме непонятного удовлетворения, он не чувствовал – Цзян Чэн впервые за долгое время собирался сказать ему больше, чем пару фраз вскользь или из чувства вины. Только неясное чувство тревоги едва щекотало ребра. Если они тут поругаются, он не выдержит.       – Что ты сказал ей? – прямо спросил Ваньинь, и Лань Хуань некстати вспомнил, что размениваться по мелочам тот не любит. На данный момент это играло против Сичэня, которому хотелось объяснить все правильными словами, так, чтобы Цзян Чэн точно его понял. Но ответить нужно было сейчас, а ответов, красивых и правильных, не было, поэтому ему пришлось говорить все так, как чувствовал. А что чувствовал Лань Хуань, в последнее время не мог понять даже он сам.       – Правду.       – И какую же правду ты ей сказал? – спросил вновь Цзян Чэн, и Сичэнь подумал, что не хочет видеть это выражение на его лице: отстраненно холодное, подчеркнуто вежливое. Примерно также говорит его брат с дядей, и подобным дядей ему быть не хотелось. Хотелось быть ближе, чем это.       – Ты серьезно, Цзян Чэн?       Лань Хуань рассердился и рассказал Ваньиню все. Как было, по фактам, эмоционально (он сам от себя не ожидал) говорил о том, как себя вел его друг, как он за него беспокоился, как сильно боялся потерять такую важную опору и товарища в виде Цзян Чэна и как тот важен для него, – это, пожалуй, было лишним, но вновь вспомнивший свое беспокойство Сичэнь обязан был ему это сказать. В конце концов, за Ваньиня беспокоился не только он, и не только он хотел для него лучшего. Под конец монолога Лань Хуань выдохся и сел.       Цзян Чэн сидел напротив него – непривычно потерянный, виноватый, даже несколько беззащитный, он смотрел точно в середину стола, и Лань Хуань был почти готов забрать свои слова обратно. Не таким он хотел видеть своего друга, но изменить результат своих действий уже не мог.       В гостиной тикали часы: и вроде бы негромко, но тишина на кухне была настолько оглушающей, что Сичэнь имел возможность вести счет секунд, находясь в другой комнате.       На Цзян Чэна Лань Хуань старался не смотреть – тот выглядел так, будто слова Сичэня причиняли ему боль, поэтому он не хотел тяготить друга более того, что уже есть. Тем не менее, атмосфера давила на него.       – Ладно, давай лучше выпьем, – предложил он, когда не смог выносить всего этого; направился к холодильнику, встав из-за стола и по пути похлопав друга по плечу в знак поддержки. – Этот разговор был очень тяжелым для нас обоих.