Фруктовое смузи

      На седьмом месяце беременности Чонгук смеётся до бабочек в животе при виде искреннего возмущения на лице Тэхёна, сидящего в его ногах на коленях. Альфа выражает недовольство громогласным: «Он ударил меня!» и выглядит при этом таким обиженным, что у омеги ноги сводит судорогой. Дело точно не в том, что по этим самым ногам альфа водил ладонями, прежде не зная, как подступиться к боевому характеру их чада.       — Пнул, хён, — Чонгук сладко хихикает и ладонью потирает его гладкую щеку, пострадавшую ни за что.       Приятно знать, что этот альфа побрился ради его удобства, ведь на молодой чувствительной коже могут остаться следы раздражения от жёсткой щетины. Тем более на обтянутой беременностью коже живота с забавно выпуклым из-за напряжения пупком, о которую альфа уже который час не прекращает тереться и страшно рычать при лишних звуках позади.       Джесси, являясь тем самым источником лишних звуков, не теряет свою настороженность и готова в любую секунду вырубить своего зятька мощным прикладом об пол, потому что у Тэхёна внезапный гон с утра, напугавший не только новых родителей Чонгука, но и самого альфу, не знающего, чего от себя ожидать. Определение его имени само по себе несёт угрозу в понимании знакомых ему лиц, он же волк, самый настоящий, дикий и необузданный. Обычные то альфы во время гона редко когда способны держать себя в узде, а от Тэхёна и подавно не знай, чего ждать. При наличии животного гена и молоденького омеги, вынашивающего нужного ему щенка, итог возникшего гона вообще мог стать причиной кровожадного пролития. Но вопреки всем опасениям, как сам Чонгук изначально и чувствовал нутром трепещущего омеги, гон альфы привил в Тэхёне повышенную необходимость гиперопеки, ласки и внимания от любимого человека. Считать себя любимым омегой крайне смело с его стороны, но он в который раз за день клянётся сам себе, что точно слышал, как альфа назвал его именно так во время телефонного разговора с сестрой. Джесси его доводам в ясных радостью глазах не верит, щурится и в сотый раз уточняет, в порядке ли он. Вместо ответа омеги слышится протяжный волчий рык и предупреждающая поза полубоком, над чем Чонгук весело хихикает и вообще не ощущает какого-либо неудобства.       — Хённим, всё хорошо, она не мешает.       От такой наглости Джесси возмущённо фыркает, складывает руки на груди и не прекращает морщить нос от напыщенного запаха альфы, что даже сквозь выпитые ею блокаторы нагло пробирается в лёгкие.       — У твоего альфы другое мнение, ребёнок. Только посмотри на него.       Чонгук смотрит. Видит, как Тэхён косится зверьём на неё через плечо, а сам щекой трётся об его живот, длинными пальцами мягко вцепившись в бока, усеянные растяжками. Поза так и кричит «моё — завидуй молча», и альфа распаляется сильнее от действий омеги. Чонгук сам наслаждается и готов урчать при виде исчезающей в густой шевелюре своей тощей кисти с обручальным кольцом на пальце.       — Тебе не стоит волноваться о нас, мама, — произносит он мягко, почти шёпотом, и улыбается своим движениям.       Тэхён едва слышно урчит и начинает водить носом у его пупка, а после следующей лепты возбужденно скользит ладонями по пояснице и рычит, довольный услышанным.       — Мой альфа не сделает мне больно.       Джесси не сдерживает улыбки и с сомнением, но наигранным, чуть раскачивается в кресле в раздумьях встать и уйти, как просят. Она прекрасно видит, что Чонгук чувствует себя более чем в своей тарелке, ничуточки не боится и даже сам против её пребывания вблизи его гоночного альфы. Это заставляет ухмыльнуться глубоко внутри, но не перестать волноваться за всех троих.       — Ты же позвонишь мне, если что-то случится, Чонгуки?       Чонгук кивает ещё раз и ещё. До тех пор, пока старшая омега не теряется в коридоре, а потом и вовсе хлопает входной дверью, оповещая о своем уходе. После, спустя несколько минут копошения, Тэхён выдыхает более расслабленно и крепко накрепко обхватывает Чонгука в объятиях, так и не отлипая щекой от живота. На этот раз пинок ребёнка приходится альфе по виску, на что он реагирует игривым рокотом:       — Ай-й-щ, щ-щенок.       Чонгук смеётся, перебирает ему пряди, приглаживает, щекочет ухо кончиком пальца и линией скользит под челюсть.       — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает тихо, ласково, голову склоняет набок, чтобы видеть безобидную хмурость в чертах альфы.       — Съесть тебя!       — Вместе с малышом? — подыгрывает Чонгук и усердно строит глазки при встрече с туманным взглядом Тэхёна, поднявшего голову. — Какой хороший альфа будет есть своего щенка?       Следующее за сказанным вызывает шок и передёргивающую сущность волну обожания, у омеги в сердцах дыбом поднимается шерсть. Потому что Тэхён неожиданно скулит и с остервенением снова начинает тереться о его живот, словно пёс в невозможности найти себе удобное для ночлежки место. Его горячие ладони ползут всё выше по чонгуковой спине, несмотря на преграду в виде спинки дивана. По коже юноши бегут новые непонятные ему мурашки от вида альфы, что максимально откровенно подчиняется и буквально виляет хвостом перед ним, его глаза заплывшие дымкой гона, но взгляд преданный и разбитый, требующий внимания. Чонгук думает о том, как можно бояться такого очаровательного волка и, схватив того цепко за холку, немым приказом тянет на себя. Тэхён тут же послушно подстраивается и, свалившись под бок омеги, хочет устроить его на своих коленях, но уютно сплетённые ноги в миг кажутся ему более потребным контактом. Да и Чонгук не даёт время на раздумья: притягивает лицом к своей шее и на томном выдохе, откинув голову, зарывается пальцами в волосы на его затылке.       — Делай всё, чтобы почувствовать себя хозяином, хён, — шёпотом, переполненным доверием и уверенностью в собственных словах. Чонгук осознаёт, что делает и говорит, а главное — кому. — Ты не сделаешь нам с малышом плохо, я знаю.       Тэхёну, будучи с закрытыми глазами, кружит голову, а запах омеги забивается в лёгкие красочно-фруктовым холодным ароматом. Лаймовый шлейф плода чётко контрастирует с ароматом своего родителя, и от мысли, что подобное способен ощутить лишь сам он, у альфы проступают клыки. Когда один из них случайно проходится царапиной по нежной юношеской коже на шее омеги, сверху доносится скулёж в сумбуре с учащённым дыханием, хватка в волосах усиливается, и Тэхён чувствует, как среди его лохматой кучи путается обручальное кольцо.       — Ты такой… — от эмоций голос хрипит, а там и вовсе теряется, и Чонгук это подхватывает.       — Ты спас нам жизнь, — выпаливает он слишком горячо и сглатывает собственный туман в глазах. — Тебе и решать, что с нами делать.       У Тэхёна останавливается сердце. Оно, как в замедленной эпичной киносъёмке фильма, с ускорением заканчивает работу и несколько секунд пребывает в бездействии, прежде чем возобновить свою и пострадавших на пару лёгких функциональность. Ему никогда и никто не говорил столь прямые, искренние слова, скрывающие за собой куда больше, чем поверхностный смысл произнесённого. Для его волка все эти действия, слова и реакция на него является наивысшей степенью беспредельной преданности и уважения. В который раз за все эти месяцы совместной жизни с этим юным и безгрешным созданием Тэхён убеждается в верности своего выбора и не жалеет о том, что пошёл на поводу своего безумного волка. Что сейчас, в период наступившего неожиданно гона, ведёт себя, как дворовый безобидный щенок, и стремится получить хозяйскую похвалу. И что слышится сказкой — он получает. Чонгук тихий и чаще молчаливый, на самом деле столь проницательный и умный, внимательный, смелый. Тэхён нашёл омегу, которого не пугает его поведение, его волк и характер. Нашёл того, кто принимает и обхаживает. Нашёл семью, младший член которой в очередной раз проявляет себя пинком в область его ладони и вызывает рвущуюся наружу пресчастливейшую улыбку.       — Хорошие альфы любят своих щенят.       К щекам Чонгука проступает краска, на устах блаженная улыбка. Он нахваливает себя мысленно, ведь движется в правильном направлении, говорит и делает всё то, что сейчас жизненно необходимо альфе в гоне. Странном, между прочим, гоне: ни капельки не агрессивном и физически невозбуждённом, наоборот, без задних мыслей и принудительных действий, чрезмерно комфортном. И Чонгук знает, что гон его столь странен именно из-за него и его беременности. Тэхён — тот альфа, что не позволит даже пальцем осквернить свою омегу, а тем более щенка, которого он вынашивает. Это было видно ранее, читалось в глазах, сверкающих любовью, в действиях и словах, сквозящих обожанием. Видно по Тэхёну, что сейчас гладит его живот, водит по нему круги пальцем и глухо смеётся в шею расслабленного донельзя омеги. Чонгуку хорошо. Он чувствует своего альфу, его запах, терпкий и сильный, падающий на него слоем облака, чувствует крепкие большие руки и лезвия клыков в опасной близости от своей жилки. Он поглощён в уют и жар, опаляющий сердце, в омут с любовью к жизни и тем людям, что привели его той страшной дорогой к этому драгоценному мужчине.       — У моего ребёнка будет самый лучший отец на свете, — Чонгук говорит невзначай, но фактом как таковым, чем заставляет несчастного альфу вновь заскулить в экстазе и прижаться теснее некуда.       Телефон не вовремя разражается в мелодии звонка, слегка портя атмосферу. Его бы выключить вообще на веки вечные, как ворчливо скалится Тэхён, но тогда под дверями в ближайшие минут двадцать скопится целая толпа перепуганного народу, что будет для них куда хуже телефонного разговора.       — Подай, пожалуйста.       Тэхён натурально бубнит и елозит, давая понять, что не хочет. Чонгук долго не думает и не тянет, пускает в ход тяжелую артиллерию: припадает на пару секунд к виску альфы губами и улыбается туда же при виде гусиной кожи загнанного им зверя врасплох.       — Пожалуйста, — умоляющим шепотом с окончанием звонкого чмока.       Тэхён отрывается от него резко и, со скоростью фурии схватив со столика смартфон, возвращается в прежнее положение. Чонгук толком не успевает понять, но смеётся, одной рукой принимая разрывающийся телефон, второй законно ныряя в волосы альфы. Кажется, этот рокочущий большой волк боится, что он убежит, и выглядит таким для омеги чересчур мило. Не успевает он открыть рот, по ту сторону линии Джесси громко и иронично тянет гласную.

      — Какое оправдание прозвучит в борьбе с перепуганным сердцем твоей матери?! Почему так долго? Этот негодяй что-то делает с тобой, солнышко? Мама вернётся и надерёт ему задницу, только скажи!

      — Нет, — Чонгук морщит нос от смеха и щекотки от злостного дыхания альфы в шею.

      — Нет?

      — Не приезжай, — и смеётся ещё сильнее, потому что перед глазами оскорблённая моська Джесси и такой же задушенный возмущением вдох. — Всё правда хорошо. Он очень нежен.

      — Сейчас же исправь себя, иначе ему точно не сдобровать! Тэхён? Тэхён!

      Тэхён рычит, когда его уха касается телефон, и не прекращает бычиться во время чужой речи, которую Чонгук так же хорошо слышит и беззвучно гогочет, содрогаясь всем телом.

      — …Так что не смей развращать моего ребёнка, шерстяная задница!

      — Мой омега! — брякает Тэхён по животному. — Что хочу с ним, то и делаю! — и сам завершает вызов под громкий смех Чонгука.       При взгляде на него, такого весёлого, с милыми мини-морщинками у глаз и носа, альфу улыбает по-нежному. Ему только сильнее хочется запихнуть омежку в грудную клетку, туда, где сердце сокращается от томления и любви, и затискать, заласкать до смерти. Иначе только он один схватит приступ от переполняющего его желания, тогда какой-нибудь другой альфа позарится на его сокровище. От мельком допущенной мысли в груди поднимается вихрь.       — Не отдам! — он не контролирует повышенность своего голоса, пугает этим Чонгука, прекращая его чудесный смех, и тут же сбавляет тон, коря себя за это и угнетая. Но все же сжимает в объятиях, скользит ладонью по оголённому до сих пор животу и водит, водит носом вдоль пахучей жилки дрожащего омеги. — Никому тебя не отдам. Мой омега. Мой Чонгук, мой. И щенок мой. Никому не отдам. Никому!       Рычит так, будто прямо сию же секунду готов перегрызть кому-то глотку и разорвать на части. У Чонгука грудь вздымается от глубоких и учащённых вдохов. Место, куда альфа метится, чешется до согнутых пальцев на ногах. Ему так хочется того, о чём они оба думают, а подталкивающая к тому тонкость идеи в том, что омега в здравом рассудке и, честно, будет чертовски рад окончательному заключению их связи. Они помолвлены, у них скоро родится ребёнок, и оставленная альфой глубокая метка станет их заключительным венчальным аккордом. Поэтому…       — Сделай.       Тэхён замирает, задерживает дыхание, а затем многогранно без пауз начинает рычать. Чонгук сжимает ему волосы на затылке, вытягивает шею и звучит тверже в намерении довести.       — Сделай же это, давай. Чтобы все знали.       Тэхёну приходится сжать пальцы на спине омеги и сфокусировать взгляд в одной точке, на неудачно прошитом узоре дивана у затылка упёртого мальчишки.       — Тебе станет легче, — шепчет он, уговаривает, словно змей-искуситель, но Тэхён не ведётся до тех пор, пока из его уст не вылетает плаксивое: — Я хочу этого, Тэхён.       На мгновение, когда шею пронзает сильная боль и ощущение того, как жилки наполняются частичкой альфы, Чонгук попадает в беспамятство и такое наслаждение, что его едва начавшие набухать груди, впрыскивают наружу молоко, пачкая на нём мигом слипшуюся футболку. При этом омега цепляется за руку альфы, обхватившего его за затылок для удобства, и тягуче и звонко стонет. Впервые громко и настолько будоражуще, что Тэхён, словно пёс, дёргает ногой и начинает тщательно вылизывать укус, порыкивая и поскуливая одновременно. Постепенно воздух заполняется их смешанными запахами, тяжелеет и создаёт комфортный вакуум, внутри которого диковинный альфа наконец усмиряется и позволяет Тэхёну чуть прийти в себя, отрезветь. Первое, что он говорит, проморгавшись, вроде виноватое, но довольное собой: «Прости, Чонгук-и». А Чонгук по глазам видит, что ничуть не жаль на самом деле, слабо улыбается и зарывается в чужих прядях уже двумя ладонями. Между ними всё так же минимум пространства, изредка пинающийся малыш и обмен откровенными взглядами. Поставленная метка пульсирует, что заметно невооруженным взглядом, выталкивает немного крови и потихоньку регенерируется к лучшему виду. И в протяжном молчании Тэхён не сдерживается, припадает к ней губами, чтобы ещё раз вылизать, помочь ослабить боль, и пальцем привычно потирает кожу краснющей щеки омеги. Чонгуку ещё лучше, чем было до, и ментально, и физически. В животе бабочки среди чада, в крови властный запах, а на губах улыбка, когда он робко произносит:       — Я счастлив быть твоим.       Тэхёну очень хочется проронить слезу, но он жмурится, сдерживается и целует свою метку вместо тысячи лишних слов, и Чонгук его понимает: взаимней быть не может. Вероятно, они нашли друг друга?       Забытый телефон напоминает о себе коротким сигналом смс и секундной подсветкой экрана. Нехотя Чонгук открывает диалог и вскоре посмеивается, привлекая внимание альфы. Когда он поднимает голову, омега тычется носом в его висок, а затем туда же целует, как только слышит ворчливый рык вместо реакции. Больше у Чонгука не возникает вопроса того, почему у Лихён в омегах именно Джесси, у него есть ответ. Они попросту стоят друг друга и подхватывают мысли одной волной, являясь полными противоположностями.

«Джесс говорит, вы лапочки». «Сфоткай мне его слащавую рожу, пока он трётся об тебя, как щенок». «Ты не бойся там, сынок, теперь ты мне дороже этого лохматого чудовища». «Тяни его за ухо если что, когда очухается, скажем, что с медведем подрался». «Такое кстати было, как нибудь расскажу».

      — Ненавижу их.       — Второй раз мне повезло с родителями.       — Они ужасны, не общайся с ними.       — Но они мои мамы! — Тэхён морщится.       — И что?       Может быть, в обмен на такую милую картину и долгие объятия Чонгук и проигнорирует пару сообщений.

***

      Благодаря оставленной метке Тэхён действительно становится менее импульсивным и требовательным. Терпения уже хватает, чтобы просто молча наблюдать за омегой и обходиться без длительных прикосновений. Однако стоит Чонгуку на десять минут скрыться в ванной, у альфы мутнеет рассудок, а волк рассерженно принюхивается. Сам Чонгук хихикает совсем беззлобно, потому что на самом деле в это время Тэхён послушно сидит под дверью и скребёт по её поверхности ногтем, каждые пять минут спрашивая, скоро ли он и все ли в порядке.       — Я умру без тебя, — не жалуется, а обещает.       Сдавленно и совсем тихо из-за плотной двери, но омега слышит и прикусывает губу, прикладывая ладонь к груди, к хаотично бьющемуся сердцу. «Это я без тебя погибну», — думается ему, но вслух он говорит другое, не менее смущающее, но горячо откровенное:       — Я буду рядом так долго, что ты никогда не умрешь.       — Чонгук-и-и.       Его не пугают поскребывания дверей, внезапные звериные рыки или круглосуточное пытливое наблюдение. Ни дикий блеск в глазах напротив, ни выступающие клыки, ни проскакивающие моментами бытовые угрозы в стиле «Снимешь носки ещё раз — загрызу!»       Чонгук знает Тэхёна, ментально сплетается с его поведением и легко подстраивается. Ему не боязно и не противно. Приятно, ужасно смущающе и даже недостаточно, так что иногда самому хочется пригреться под большим крылом рычащего мужчины и уткнуться носом в его подмышку. Но вечерами Тэхён позволяет себе лишь сидеть у подножья кровати, не смея подняться и лечь рядом с омегой под одно одеяло. А ещё скулить. Часто и постепенно, начиная с тихих, почти неслышных, звуков до громкого недовоя, как бывает с побитыми псами на улицах. Чонгук такое сравнение обычно слышит от своих мам, когда те посмеиваются над ним из одной лишь большой любви, но омега согласен. С тем, что Тэхён причудливый, остервенелый и сумасбродный, с тем, что выглядит отрешённо и ведет себя, как животное. Но это его альфа, его мужчина, его дивный Тэхён, который всегда готовит ему смузи, одевает тёплыми кофтами и целует живот, желая спокойной ночи обоим омежкам: Чонгуку и их нерождённому пока малышу. Это тот самый жуткий волк, который поставил добровольному омеге метку, но до сих пор боится смотреть на его нетронутые губы, который сидит ночами у кровати и засыпает на полу, свернувшись калачиком. Тот самый, что сердце в агонии, а все остальные меркнут без шансов даже быть попросту мыслью. Чонгуку скоро шестнадцать, у него будет ребёнок, а ещё он почти замужем за взрослым мужчиной, которого остальные обходят стороной в их редких с Чонгуком вылазках в кафе.       — Они видят, что я зверь, — Тэхён привык, но усмешка на губах такая грустная, и Чонгук хмурится от злости.       — А я вижу доброту и твои замерзшие пальцы.       Редкая улыбка смущения на губах и опущенный взор для Чонгука лучше всех лун галактики. Его дикий альфа на самом деле лохматый и добрый, заботливый, понимающий, чувствительный и, да, скулящий. Совсем не как альфы, гордо выпячивающие вперед грудь с высоким «Я» и считающие себя важной точкой мира. Скулящий по любви и ласке Тэхён не вызывает жалости, лишь теплоту в груди и сильное желание доказать свою любовь и признательность. И Чонгук делает это так, как умеет только он: мелко и незаметно чужому глазу, играясь на щепетильной душе информации. Он знает, что Тэхёну нравятся милые люди, зверята и вещи. У него есть огромный том гербария и он падок на сырое маринованное мясо с жареными до корки овощами. Чонгук знает его любимый цвет и может пальцем указать на нужный книжный переплет. Тэхён романтик. Комедии и мелодрамы — его стихия. А ещё он ничего и никого не боится, только злится и имеет три сломанных ребра наперевес с ножевым под печенью. Впервые увидев, Чонгук испуганно ахнул, но равнодушно пожатым плечам альфы не удивился. Ведь это Тэхён, ни разу в своей жизни не получивший заботы и внимания. Поэтому после гона омега начинает втихаря вязать их сыну маленькую чудоковатую игрушку, всучивает Джесси купюры, всё то время лежавшие в конверте от Юнги, и просит заказать скорому внуку колыбель в фиолетовых тонах. Очень сложно что-то скрывать от альфы, чей нюх не сравним с другими, но прекрасно зная его, Чонгук справляется. Он съедает всю дольку лайма, сушит и кладет в цветную книжецу. А потом слегка волнуется, но у него ведь есть две взбалмашные и заботливые мамочки, которые с удовольствием заказывают им столик в одном из недорогих ресторанов и выполняют его главное требование. Утром назначенного свидания омеге ужасно стыдно, но он отбирает у Тэхёна палочки и запрещает есть. Вот так просто, да с разгону в каньон:       — Не ешь сегодня! — и губу жуёт так, будто медом помазано.       Тэхён смотрит с секунды две ему в глаза, которые расширились от ёкнувшего в испуге сердца, а потом кивает. Покорно, без лишних вопросов и возгласов. Омега сказал, он сделает и совсем неважно, о чём может идти речь и какие могут быть последствия. Чонгук знает, что держит в руках горячее доверчивое сердце, но не боится припасть к нему губами трепещущей лаской. Именно это кажется и происходит, когда они сидят за тем самым столиком и перед ошарашенным альфой опускают тарелки с ароматным от специй сырым мясом и жареными овощами. Столько эмоций на его лице Чонгук никогда не видел, поэтому следит внимательно и даже не отвлекается на улыбку, когда на него поднимают взгляд. В котором удивление, неверие и тень слёз, наступивших от трогательности момента.       — Это твой вечер, Тэхён, — Чонгука рвёт тихонько посмеиваться от радости, что он и делает, протягивая шокированному альфе через весь столик большую и тяжёлую книжку. — Сегодня я хочу отблагодарить тебя за всё, что ты делал ради нас с малышом, и громко предложить вместе собирать крупицы его жизни, словно вечный и красивый гербарий.       Тэхён принимает подарок со скатившейся по щеке слезой, дрожь в его руках почти незаметна. Он неторопливо разглядывает радужное оформление обложки этого детского альбома, нежно проводит пальцами по контурам котиков и единорогов, а затем открывает на первой странице и кусает губу. В центре, в рамочке для фотографии, лежит высохшая долька лайма, сохранившая ещё свой запах и пропитавшая им место, куда они скоро вложат снимок новорождённого лаймового омежки. Тэхён зажмуривается и улыбается в слезах, всё еще покусывая губы. Всё слишком неожиданно и сильно, и Чонгук напротив, от которого мягко веет спокойствием, счастьем и неописуемой альфе чуткостью.       — Ты принял нас, — мелодично продолжает омега, — приютил, обогрел, полюбил и взвалил на себя столько всего вместо того, чтобы… — хочется сказать «найти нормальную пару», но он вовремя прикусывает язык, знает, что такое Тэхёна оскорбит. Поэтому делает паузу, глубоко вдыхая для релаксации, прежде чем с ещё большей уверенностью поднять на внимательного альфу глаза. Голос от его прямодушного, блестящего от слёз взгляда дрожит. — Я и мечтать не смел о таком, как ты, великодушном и заботливом, о том, кто так легко смог бы принять моего ребенка, оставленного после насилия. Ты необычный, со страстной неукротимой натурой, а я ничего из себя…       — Сильный, красивый и понимающий, — резко прерывает альфа, глядя прямо в глаза сбитого с толку, а затем и смущенного омеге. — Единственный среди миллионов других такой проницательный и чуткий. Не я принял вас, Чонгук, а ты меня. Зная, какой я неправильный и сложный, и мой волк чувствует эту искренность и жажду моего внимания с твоей стороны, — Чонгук неуютно передёргивает плечами, но от Тэхёна очень сложно что-то скрыть. Особенно свои чувства и настроение, волнами испускаемые молодым волчонком внутри. — Я возьму тебя в мужья, как только нам позволит это законодательство, я буду любить нашего малютку больше всего на свете, потому что роднее и слабее моему сердцу никого не будет. Должен ли я говорить, насколько мне дорог ты?       Чонгук опускает глаза в тарелки с аппетитным содержимым, которое внезапно не вызывает привычной тошноты и отвращения. Малыш сильно пинает его в область пупка, словно вставляя своё слово в эту семейную беседу, и омега понимает, что плачет, только когда от улыбки горячая дорожка обрывается на его щеке. Тэхён, наоборот, берёт себя в руки, встаёт из-за стола и садится около него на корточки, чтобы бережно приложить одну ладонь к его животу, а второй крепко сжать тонкие любимые пальцы. Чонгук только шире улыбается и губами, и глазами, глядящими в тэхёновы, что смотрят с обожанием.       — Я клянусь тебе своей жизнью, — альфа шепчет, но среди галдежа других посетителей на фоне его голос самый отчетливый и важный для омеги. — Клянусь всем, что есть на моей совести, что никогда не брошу вас и не обижу, и никому не позволю плохо к вам относиться. Плевать я хотел на мнение матери и нравоучения отца, тебя любят Лихён и Минхён, а что уж говорить про Джесси, она меня жутко раздражает своей любовью к моему омеге, — Чонгук бросает короткий смешок и робкий взгляд из-под чёлки, Тэхён улыбается нежно, большие пальцы его рук, как и всегда, успокаивающе поглаживают омегу. — Ты первый, кто делает что-то подобное для меня. Трогательное и от сердца, а оно у тебя такое доброе и нежное, я ради его биения сделаю всё, что угодно.       — Как и я для твоего, — быстро выпаливает Чонгук на вдохе. — Позволь заботиться о тебе, как никто другой, Тэхён, я так хочу этого!       — Ты уже это делаешь, нежность.       У Чонгука до тягучей боли в груди спирает дыхание, придавливая несчастное сердце. Тембр Тэхёна никогда ещё не звучал столь ласково и пропитанно томной любовью, из-за чего омежий скулёж беспрепятственно выскакивает наружу. Мужчина в ногах улыбается этому как-то по-простенькому счастливо, что Чонгук не выдерживает и хватает его лицо ладонями, обхватив пальцами милые торчащие уши. Стоит только легонько потянуть альфу на себя, он послушно приподнимается с колен и сам тянется навстречу, прикрыв глаза за секунду до случившегося поцелуя. Чонгук зажмуривается от сладости момента, теснее прижимается губами к его, застывшим и покорным, горячим, как и весь альфа. Удивительно для самого Тэхёна, но волк внутри умиротворенно ложится на передние лапы и обнимает себя хвостом: как покладистый пёс в тепле своего жилища по приказу хозяина. Он вольно ему расслабляется и клюёт хихикающего Чонгука в нос, затем нехотя поднимается на ноги, чтобы вернуться на своё место. Им настолько уютно и правильно в созданном друг для друга вакууме, что никакие косые взгляды и перешептывания не ранят и даже не привлекают внимания. Омега со смехом снимает на телефон, как альфа со стонами наслаждения поглощает его угощения, а с краю лежит их яркий красочный альбом.