Фруктовое смузи

〄 — — — — — ***— — — — — 〄

      На нём был шёлковый кроваво-красный халатик, под ним того же фасона шортики с маечкой. Эта самая приличная одежка из всех, что могла бы быть, потому ли Юнги чувствовал себя немного краше? Возможно, дело в дорогой бордовой помаде, приложенной к конверту на постели в качестве подарка, или в самом письме? В нём столько ненужных эмоций, уважения (к проститутке!) и мелких просьб — Юнги горько улыбался, размышляя, насколько отчаянным должен быть альфа, пришедший в бордель за омежьей теплотой. Сутенёр сказал, что клиент сам его выбрал, и это почему-то тоже согревало изнутри. Обычно альф интересует, не болен ли предоставляющий ему услуги омега и насколько им дозволено развязать себе руки. Однако этот альфа, судя по содержанию письма, руки свои намерен был держать при себе, а то и больше. От этого больше у Юнги начинали гореть уши. «Могу ли я оказаться под твоей омежьей сущностью?» — заставляло прикрыть ладонью рот, стремящийся высвободить наружу восхищенный скулёж. Он не понимал полностью реакцию своего организма, но догадывался, ведь впервые кого-то интересовало его омежье эго, а не только тело. Ненароком в ход шло воображение, которое больно стискивало внутренности в своих руках, рисуя изображения хорошего жалостливого альфы, что после бурной ночи забрал бы к себе его и беременного Чонгука.       Мечты так жестоки.       Порой хуже любой реальности, окружающей Юнги, поэтому он не стал тратить много времени на постройку песчаных замков и мостов, а приступил к делу. Создал теплый полумрак в комнате за счёт света пары светильников, внимательно прочертил помадой контуры губ и присел на кровати, согнув под себя ноги, руками по коленям. В ожидании прошло несколько минут, затем в дверь деликатно постучали. В груди резануло от сильного волнения, когда в комнату медленно вошёл невысокий, широкий в плечах молодой мужчина. Слишком молодой, на вид лет двадцати трёх, может, меньше, и слишком красивый с этими своими большими губами и уложенными гелем в бок светлыми волосами. Он пах антидепрессантами и мятной жвачкой, а еще выкуренной недавно горькой сигаретой. От неё у Юнги скопилась слюна во рту, которой впоследствии он подавился, потому что мужчина склонил в любопытстве голову, подойдя ближе, и бросил едкий сексуальный смешок. Его руки, усеянные напряжёнными венами и покрытые чернилами в изображениях, были скрыты в карманах строгих брюк, а глаза блестели странным для омеги восхищением.       — Самый красивый из всех, кого я видел, — произнес он с долей удивления и искренностью, не предписанной бывалым клиентам. От того Юнги вдруг покраснел и опустил голову, а волк внутри отзеркалил позу альфы напротив, навострив уши не менее заинтересованно. — Ты прочел моё письмо?       Юнги кивнул робко и послушно, не поднимая глаз с собственных рук, стиснутых в кулаки. Ноздри щекотал запах альфы, одним махом скинувшего с себя белую водолазку. Она упала на пол у его ног, там же и осталась обувь, стянутая незаметно, когда он опустился руками на кровать и поступательно и плавно, как гиена, двинулся на омегу. Юнги в самой её середине как-то нелепо ойкнул, задрав резко голову, и вобрал в легкие побольше чужого запаха, как если бы оно было смелостью.       — Помада, — просипел он почти без воздуха и не смел смотреть в глаза, чей обладатель носом точно уткнулся в его. — Очень мне понравилась, спасибо вам.       Альфа обнажил клыки в улыбке, затем по ним же скользнул тонким языком, зная, что омега смотрит именно туда. Юнги был уверен, что его глаза стали чуть шире, как и зрачки в них при виде игривой доминантности перед собой.       — Чимин. Зови меня по имени, — шёпот у этого мужчины не меньшей сексуальности, чем он сам.       По коже омеги пробежали мурашки, потом в алый окрасились даже кончики ушей, стало непозволительно для него жарко, потому что Чимин приблизился вплотную и коснулся влажными губами его заострённой бледной ключицы.       — Побудь сегодня моим невинным омегой.       — Как скажешь, Чимин-а, — Юнги не любит тормозить, так что фраза, смело брошенная, послужила началом их игры. Нелёгкой для Юнги, оказавшегося в такой ситуации впервые, но очень значимой для альфы, судя по письму.       Он мокро скользнул языком вверх по его ключице, вынуждая прикусить губу в мычании, и всосал мочку покрасневшего ушка, как если бы пожирал осьминогов. Юнги схватился за его голые плечи порывом вильнуть ближе, зажав голову, и сжал эти каменные мышцы, чтобы хоть как-то сбавить высь своего стона. От чётких ощущений таких же грубых и цепких ладоней на своей талии вскружило голову и он не сразу заметил, как скоро ему на палец надели что-то холодное и объёмное.       — У меня нет пары, — печально сообщил ему альфа и огладил кольцо, оставленное на омежьем безымянном пальце.       У Юнги сердце проскочило галопом, пока он не отрезвил себя мыслью о том, что проституток замуж не берут. Но несмотря на боль, привычную и родную, и возвращение смирения, омега расслабился и улыбнулся подарку так, словно ему действительно сделали предложение. Слёзы на глазах, увы, были лишь от скрипящей в душе печали, но альфе об этом знать не обязательно. Он нежно стёр влагу с его румянцев и выглядел искренне счастливым, глаза его мило сузились в полумесяцы.       — Ты же будешь ею для меня?       Вместо ответа Юнги прижал к груди сжатые кулаки и посмотрел прямо в глаза, чтобы выдохнуть уязвимым тоном:       — У нас есть дети?       — Кого бы ты хотел? — мужчина игриво склонил голову, облизнулся и всмотрелся внимательно.       Юнги пришлось больно прикусить губу, чтобы не разрыдаться воем, пусть это и не спасло его от усиливающегося потока слёз из глаз. Чимин среагировал всё так же мягко, вытер дорожку за дорожкой, беззлобно, а затем и широко, счастливо улыбнулся. Юнги, набравшись воздухом и успокоившись, сказал, что хочет двух альфят и непоседу дочку-омежку, за что получил рваный страстный поцелуй, куда и вызвал пылкое: «Я уже люблю их». Юнги не мог не заскулить громко, затем уронил себя на спину, увлекая следом альфу. В том, что после проведённой ночи ему будет неимоверно больно, омега был уверен.       Подаренный альфой халат с тех пор Юнги одевает только на ночь. Никто его в нём не видит, кроме Чонгука, а помада занимает почетное место в косметичке. Как и дорогое отчего-то сердцу письмо, написанное мелким, ровным почерком альфы. Вместе с ним в конверте и кольцо, по которому Чимин нежно погладил, прежде чем чмокнуть спящего Юнги в щёку и уйти на рассвете.       — Драматично-романтично, — комментирует однажды Чонгук.       Затем морщит нос и гундит по поводу отвратительно сгнившего мандарина, вызывая у рядом лежащего Юнги расслабленную улыбку.       У Чонгука волосы после душа цвета вороньего крыла, раскиданные по подушке, румяные щеки, пусть всё такие же дрябленькие от худобы, и зияющие блестящей чернотой глаза. Он увлечён своими возмущениями, забавный и милый, самый родной для Юнги, названый сердцем младший братик, чья улыбка всегда будет причиной минового спокойствия и счастья. Как много он хочет сделать для него, для будущего малыша, кому с глубочайшей преданностью станет лучшим дядей, кто бы знал. Ему только восемнадцать, два года до совершеннолетия, и он правда старается. Безусловно, в городе для него есть куча хорошей работы, но платят там в половину меньше того, что он получает в обмен на свое тело. А им он пользоваться умеет лучше, чем шваброй или палочками за едой. Стоило бы сказать за это спасибо своим же родителям, но при мысли о них омега чувствует раздражение и накатывающий гнев. Его ухоженные красивые брови сгибаются домиком, а и без того тонкие губы сжимаются в линию.       — Что-то случилось? — Чонгук внимателен.       Настороженно бегающий испуганным взглядом по лицу старшего, ищущий ответы, а Юнги ему обязательно улыбается.       — Просто задумался о наших затратах, — так легко и беззаботно, как только умеет.       Чонгук маленький и беременный, ему нельзя волноваться даже по мелочам, думать о плохом. А Юнги ведь старше, ответственнее, он сам обо всём позаботится, он старается.       Но пока что плохо, потому что Чонгук хмурится, тоже поджимает покусанные губы и думает недолго, чтобы тихо заявить: «Я обойдусь без фруктов». Юнги громко и весело фыркает, обращая взор к потолку.       — Это малыш тебе так сказал? Чонгук, не лги себе, ты сидишь на этих фруктах, как на игле.       — Я могу бросить! — стоит он на своём, злостно хмурится.       На деле же от волнения водит ладонями круги по животу, и Юнги не обязательно смотреть, чтобы заметить это.       — Успокойся ты, — вздыхает омега. — Главное, что у нас есть крыша над головой и тёплая постель. А ещё я не выйду сегодня на работу, так что давай поваляемся весь вечер и спокойно ляжем спать?       Чонгук шепчет радостное «наконец-то» и неуклюже обнимает старшего за шею, носом ему щекотно уткнувшись в ухо. Эти моменты так редки, что будь они кислородом, они бы оба задохнулись от его нехватки. Но, слава богу, мир ещё не полностью встал против них, вечер не стал последним, а потому уже утром Чонгук кормит полуспящего Юнги дольками авокадо, продолжая каждые полминуты смешно фырчать. Несмотря на это, старший всё-таки высыпается, пробуждаясь окончательно ближе к полудню по крепкому запаху сладкого кофе и погретых в микроволновке рисовых моти. Приятно.       В обед они весёлые сбегают с чёрного входа, закупаются продуктами на пару дней вперед и долго гуляют в ближайшем парке. Юнги ловит ртом снежинки, старательно лепит снеговика под хохот лежащего в снегу Чонгука, не способного из-за живота и смеха встать со спины, и это тот короткий промежуток времени, в котором он беззаботный молодой омега. Ребенок без забот, тяжёлых обид и какого-либо прошлого, живущий только настоящим. У него мёрзнут щёки и маленький нос, кончики пальцев, с которых перчатки он небрежно скидывает бурчащему Чонгуку в карман, даже десны, что видны свету при его самой широкой улыбке. Но это то самое чувство жизни, текущее по телу, чувство застывшего под ногами времени, за которое он отчаянно цепляется, но легко отпускает. Нет смысла в оплакивании и сожалении, омега привык принимать то, что ему дают, привык отдавать единственное, что у него есть. Он часто думает о будущем, но только ближайшем, скором, наступающим мгновением вперед. Заглядывать дальше попросту страшно: болезнь, существование на улице, мучительная смерть. Чонгук не помогает видеть свет в конце туннеля, они оба сироты, лишённые крова и возможности на справедливость, их не любят. Зато они любят друг друга.       Юнги очень любит Чонгука, его заинтересованные круглые глаза и морщащийся крупный нос. Едва ли он им не насаживается на крючок, которым Мин орудует, как своим шестым пальцем на руке. Вечерние вязания — их личная атрибутика уюта. Если постороннему прислушаться, то в конце длинного тёмного коридора, из дальней комнаты послышится смех и глухие возмущения, сквозящие весельем. Там Чонгук путается в узлах и вяжет наизнанку, обиженно бурчит, но улыбается при виде гогочущего над ним старшего омеги. Чонгук его очень любит и сильно уважает за всё, что было и есть, за все слова, поддержку и неутомимый подъём. Как жаль, что сейчас он может только проявлять свою заботу в мелочах и никак более не быть способным выразить всю благодарность. Юнги в свою очередь достаточно обычного «Спасибо», блеска в глазах и поддерживающих объятий. Его три кита, на чьих горбах тащится жизнь омеги.       Такая вот подпольная, никчёмная, отвратительная по сути, но жизнь, которой он искренне пытается наслаждаться, бредя по тропинкам в вечных поисках плюсов. Но, казалось, готовый к любым исходам, омега скоро совершенно теряется от новости, предоставленной лично хозяином заведения.       Спустя пару дней после отличного сладкого кофе и моти, долгой лепки снеговика и десятков проделанных петель его внутренняя смотровая башня даёт трещину, а ответственный за неё смотритель-позитив жмётся в её потресканном углу. Юнги поставили перед фактом и на этом точка, способная стать точкой в жизни самого омеги. Альфий гон — это то, от чего бегут такие, как он, желающие жить дальше, обходясь будничными заказами. Проституток не любят, не уважают и не считают кем-то выше дерьма, потому посещающие их альфы в трезвом то рассудке часто позволяют себе оскорбить или ударить, а то и всё вместе, заправив всё жесточайшими унижениями, а это целый гон. И пусть, как правило, альфам, пожелавшим дорого им оплатить свой гон, предлагают только самых стойких и опытных работников, умеющих правильно себя поставить и трезво реагировать. Жадный на деньги хозяин, пусть и ввёл для клиентов огромные суммы штрафов, но не спас своих работников-омег, которым некуда больше идти и нечего делать, кроме как принимать его законы. И Юнги в их числе, безвыходных и обречённых, вынужденных встать голыми коленями на рис. Ведь на этот раз хозяин вдруг решил, что худой, бледный Юнги достаточно умелый в своём деле, морально подготовленный вынести на себе максимальную давку омега. «Я не выживу», — первая мысль. «Держать себя в руках», — самая трезвая.       Но столь неуверенная, что из кабинета омега выходит бледнее, чем он есть, с трясущимися кистями рук и ногами, едва удерживающими его в воздухе. Глаза, переполненные ужасом, широко раскрыты, а в горле вязкая слюна, мешающая дышать. Вовремя оперевшись спиной о стену, Юнги трясущейся рукой касается груди, откуда сердце, заходящееся в бегстве, тщетно пытается выскочить наружу. Новость папы в его девять, оповестившего о продаже тела собственного сына, не вызвала тогда такой реакции, как эта. Может потому, что Юнги был слишком мал, чтобы сознательно понять и сделать вывод, или может правда понимал, что ничего смертельного не угрожает. Теперь уже не важно, как и то, каким образом омега попытается выжить в течение нескольких дней с незнакомым ему, он уверен, бешеным альфой.       Мысли о теле с кровоподтеками без живого места, о долгих мучениях и унизительной смерти не дают Юнги покоя до самой комнаты. У него кружится голова, подкашиваются колени от кровавых картинок в голове, тошнит от страха, но пробирающийся сквозь нишу двери освежающий запах Чонгука внезапно приводит в чувства. У него есть причина для борьбы и терпения всё выдержать. Есть ребёнок, и Мину необходимо заботиться о нём, ведь на пути к ним зреет еще одно прекрасное лаймовое создание. Юнги постарается вернуться. Постарается так же сильно, как и сейчас, когда входя в комнату, улыбается максимально легко, смотрит Чонгуку прямо в глаза и не разбивается о правду, свернувшуюся на языке веселым «Сегодня я снова отдыхаю. Погуляем?»       Чонгук внимателен, но Юнги с самого детства мог похвастаться своим притворством, и потому они, громко обсуждая план прогулки, выбегают с чёрного выхода, одаривая безлюдный переулок яркими улыбками и звонким смехом.       Из-за бессонной ночи и усталости на утро Юнги лишает себя всяких эмоций, кроме вправду честной радости при виде вещающего о чём-то младшего. Чонгук не любитель поболтать, но во время поедания фруктов его рот ни на мгновение не затыкается. Юнги расслабляется, глядя на него с приоткрытыми глазами, и не ищет момента, чтобы сообщить:       — Вечером я ухожу на гон.       Чонгук застывает и несколько секунд переваривает информацию, прежде чем дожевать закинутое в рот ранее, так и не подняв на наблюдающего за всем Мина взгляд. Упавшая камнем слеза с щеки младшего предпочитается им остаться иллюзией.       — Почему? — сипло, тихо и неуверенно. — Это же опасно.       — В этом мире всё опасно, малыш.       Их глаза встречаются, и это единственный, Юнги себе клянётся, раз, когда его маска слетает к чертям. Он поджимает губы, но не может отвести взгляд за секунды наполнившийся слезами. За ними не виден ребёнок перед ним, который уже не прячет свои слёзы и кидается ему на шею, не сумев сдержать нахлынувшую истерику.       — Не ходи, Юнги, пожалуйста! — Чонгук от страха за него трясётся, с силой сжимает ткань хёновой футболки, будто так точно получится его удержать. — Поч-ему ты должен т-туда идти, я не по-о-нимаю?! Не уходи-и-и!       Глупый плачущий Юнги лишь шикает и качает его крепкими объятиями из стороны в сторону, словно младенца. Макушкой трётся о его воронью, взлохмаченную, туда же и целует много-много раз, шепча едва слышно о том, что всё в порядке, всё будет хорошо.       — Я вернусь, не волнуйся, — горячим шёпотом на ухо, чтобы точно услышал.       Но Чонгук не такой уж и глупый, не такой уж ребёнок.       — Тогда почему т-ты плачешь? — воет он и жмётся теснее, на автомате пытаясь инстинктивно зажать в безопасности между двух тел свой живот.       — Потому что ты плачешь, — Юнги смеётся сквозь слёзы от внезапного счастья, пришедшего с поведением Чонгука. Оно для омеги важный знак своей нужности человеку, его волнения о нём, переживания и заботы. — Вот почему? «Почему же ты не хочешь меня отпускать?»       Чонгук плачет в молчании пару минут, дрожит менее активно и реже всхлипывает, а затем выдает срывающимся голосом то, что Юнги никогда в своей жизни ни от кого не слышал, и это вызывает в нём столько любви и надежды, что лопатки зачесались от выросших в мгновение крыльев.       — Хочу тебя защитить, — Чонгук говорит это и чувствует себя самым бесполезным в мире, потому что, как ни крути, не в состоянии осуществить сказанные слова. — Спрятать от этих злых альф, красных комнат. От всего этого страшного места, в которое ты не должен был возвращаться, — и снова начинает плакать, ведь старший под ухом выдыхает со слышимой усмешкой изумление и радость.       Объятия сильные, цепкие, словно прощальные. Юнги еще сильнее не хочет идти куда-то, но с тем же переполняется воодушевлением и смелостью. Чонгук будет ждать его, не это ли причина пойти на подвиг?       В который раз омега осознаёт, что ему всего восемнадцать, стоя перед большим зеркалом в их маленькой ванной комнате. Абсолютно нагой, заплаканный и опухший, со старыми ссадинами на ребрах и тазовых выпирающих костях. Весь хрупкий, бледностью своей схожий со смертью, уставший. Он смотрит на себя, разглядывает, касается испорченных альфами мест и думает. Ни о чем. В голове одновременно столько мыслей, и ни одна из них существенно неслышима, не важна и совершенно, вообще-то, неинтересна. И сердце бьётся ровно, чуть взволнованно, но смиренно. Только волк внутри продолжает просяще скулить и в надежде приподнимать исполосонную душевными шрамами мордочку.       Юнги, молча поглаживая, опускает её снова вниз.       Последние часы перед уходом Чонгук вьётся вокруг него, как курица-наседка. Хнычет, мило бубнит ругательства в свою сторону, хмурится, потом снова плачет, умоляет не уходить. Юнги вручает ему тонкую папку с информацией, тем самым затыкает на время.

~ Имя скрыто ~

      Чонгук читает вслух, и его морщины между бровей такие недовольные, злые, что кажется, он сможет сломить ими шею этому самому «скрыто».

~ 47 лет ~

      Хлюпает влажным носом, не удивляясь, ведь бывали альфы и постарше.

~ Средства связи: +75*********, ***.*****nio.com ~ ~ Посещаемость: новый гость ~

      Если данные для дальнейшей связи могут быть ненастоящими и не внушать доверия, то вот факт первого посещения очень даже обнадеживает. Новые клиенты всегда крайне осторожны и предусмотрительны. Мало кто из новеньких осмеливается применять силу, поэтому омеге становится немного легче. Он глубоко вздыхает и скользит дальше по листу.

~ Предпочтения: нагота при встрече, шёлк, без косметики ~

      По спине у Чонгука бегут мурашки, он аж вздрагивает и кривится. Юнги ему как-то рассказывал, что кому-то из омег однажды попался в обслуживание альфа с фетишем на тараканов. Бедному пришлось лежать в куче носящихся туда-сюда насекомых, пока тот извращенец, глядя на него, самоублажался. Слава богу, перечисленные требования этого альфы не оказались такими странными и пугающими. Тем более расположенная ниже строчка заставляет распахнуть глаза в неверии и пересчитать несколько раз пропечатанные нули.

~ К оплате: 700 000 вон ~

      Чонгук поджимает побледневшие губы и поднимает на Юнги настороженный, упёртый взгляд.       — Так много не бывает, — Юнги смотрит непонимающе, приподнимает бровь. — Ты сам говорил. Так много не платят без особой надобности, — Чонгук для точности приподнимает файлик, пальцем тыча в нужное место.       Юнги сжигает эту бумагу нечитаемым, больше пустым взглядом, а затем жмёт плечами.       — Хозяин сказал, что он довольно щедрый, — и спешит отвернуться, чтобы удачно спрятать дрогнувшую вскользь губу, а сглатывание вязкого кома в горле помогает предотвратить солёные щипки в глазах.       Младший за спиной молчит, чувственно кожей прожигает его чутким, внимательным мазком глаз, после чего неуклюже и громко глотает новый неожиданный всхлип. Когда Юнги оборачивается, он низко склоняется и прячет лицо за чёртовым файликом, как маленький ребенок, уверенный в том, что никто его за такой стеной не найдёт.       — Ох, Чонгук, — но омежка уворачивается от его рук, увиливает, а затем случайно давится и начинает кашлять.       Юнги смеётся и, пользуясь возможностью, откидывает папку на пол. Истошно кашляющий Чонгук уже не протестует объятиям, он занят тем, что продолжает давиться и плакать ещё сильнее, уткнувшись в минову шею.       — Ты перебарщиваешь, малыш, не плачь так много. Лаймик потом не скажет тебе за это спасибо.       И опускает свою ладонь поверх вздрогнувшей в мгновение под ней кожи. В этот раз без слёз и страха, закрывает глаза и улыбается, прислушиваясь к дыханию Чонгука.       — Вы мои самые любимые, и я обязательно найду вас, где бы вы не были.       Чонгуку не требуется много времени, чтобы понять всю суть. Завуалированно, но старший согласился с опасениями намотанного плохими мыслями и представлениями омежки. Становится больно в области груди обоим одновременно, но на этот раз никаких разговоров. Только краткая просьба: «Уходи без меня», с недосказанностью вместо прописных многоточий и сдавленное, закреплённое стиснутыми пальцами на чужой спине обещание: «Я буду ждать» .       Из комнаты Юнги выходит смело и быстро, как будто спешит за последней акцией в магазине. Не оборачивается, пусть даже знает, что и Чонгук не смотрит вслед. Просто волк внутри сопротивляется и тянет назад, но не в этот раз. Сердце в тиски, когда ноги останавливаются у нужной комнаты этажом выше собственной, но у омеги нет времени прислушиваться к себе и тянуть. Дверь открыта, комната ничем не отличается от той, куда хочется вернуться и спрятаться под одеяло. Совершенно идентично, красно и хоть тесновато, но с отсутствием лишних элементов. Юнги тихо закрывает дверь и очень медленно нехотя стягивает с себя свою повседневку, небрежно скинутую в итоге прямо на тумбочку у порога. Большая высокая кровать посередине прямо у стены напротив раздражает глаза, распаляет нервы. Приходится наспех проделать дыхательные упражнения, потрясти кистями вспотевших рук и быстрыми шагами взобраться на неё.       Впервые за столько времени работы собственная нагота кажется неправильной, омега обнимает себя за плечи и растирает мурашки по коже, то ли от холода, то ли от страха. Время не останавливает свой бег, зато сам он хочет вскочить и бежать, когда в комнату, мерзко хохоча, заходит круглый, низкорослый альфа. Оба замирают, глядя друг другу в глаза, дверь за мужчиной несколько раз щелкает во избежание омежьего побега, что так сильно хочется совершить, ведь густой и горький предгоночный запах сворачивает в горле тошнотворный комок. У Юнги слезятся глаза, волк из глубин выражает смиренное равнодушие, словно насмехаясь, говоря: «Ты сам шёл на это, я предупреждал». И возразить ему совершенно нечем. Альфа в дверях облизывается как-то мерзко и прихрамывающей походкой, словно неваляшка, подходит к кровати вплотную, большими от жира бедрами прислонившись о самый край.       — Отсоси, — приказывает грубым по возрасту хриплым голосом.       Юнги глушит чувства. Тут же подползает, как умеет, эротично садится опорой на задницу, расставив ноги в коленях максимально открыто, и сглатывает перчащий ком вони от члена напротив. Вставшего, как по команде, небольшого и толстого, спрятанного в комке слипшихся длинных и грязных волос. Как и сам член на вкус, который хочется злостно отгрызть и выплюнуть. Но омега сдерживает себя, для чего приходится закрыть глаза и под веками прорисовать образ приятного и заботливого Чимина. О, как хорошо было ему отсасывать, брать по самые гланды и получать похвалу. Его член пах в сто раз приятнее, был желаннее; погрузившись в прошлые картинки, Юнги усердно сосет, громко и развратно хлюпает и стонет, пуская вибрации по члену мужика, что вместо стонов хрипит, как свинья, и, грубо схватив омегу за волосы, начинает трахать в рот. Юнги ни на секунду не прекращает думать об альфе, в ком успел разглядеть свою свободу и выбор, ни на секунду не позволяет мозгу отрезвиться, даже когда давится вонючим членом и задыхается в лобковых волосах. Только когда клиент даёт ему болющую пощёчину и швыряет на кровать, из глаз непроизвольно текут слёзы, молить о чём-то не имеет смысла.       — Какая развратная шлюха мне попалась! — альфа раздражительно смеётся и нависает сверху тонкого омежьего тела.       Юнги с силой сжимает простынь вдоль тела и до крови кусает губу, отвернувшись в сторону. О его состоянии не думают, как и предполагалось: вставляют сразу, грубо, до самого конца, за вой, превращенный из-за сдержанности в скулеж от боли, ему вновь влепляют несколько сильных пощёчин. Омега плачет, глухо хлопая ресницами, но альфу возбуждают его слёзы. Он трахает его, прижавшись пузом к впалому животу, хрипит ругательства и извращения, затем впивается зубами в чистую омежью шею, ускоряет темп, не стриженными ногтями сжимая молодые бедра.       — Кончаю! Кончаю! — громогласничает на всю, как безумный, не видавший секса старикан.       Юнги хранит молчание, чувствует, как с подбородка стекает струйка крови, и сжимает глаза, что есть мочи. Когда они вновь открываются, он стоит уже раком, руки заломленные к пояснице, больно ноют, колени саднят об шелка простыней. Альфий гон взял свой разгон, это его самая малость, а у омеги уже всё болит, всё покалечено. Собачкой его имеют несколько часов, периодами до выступающей крови по ссадинам шлёпая по ягодицам. По приказу до полуобморока он издаёт подобие стонов, больше скулит, и скуления эти старается превратить в видимое наслаждения, высунув наружу язык с закатанными глазами, потому что туша альфы наваливается сверху и придавливает в попытке наблюдать желаемое собой. На войне все средства хороши, а для Юнги это что ни есть самая настоящая война за жизнь. Сколько раз он действительно теряет сознание, играя роль безвольной куклы, сколько плачет, проклиная сделанный выбор и очередного извращенца, что не считает его чем-то вольным и живым. Сколько раз в бреду ему чудится счастливый Чонгук с белым крутящимся комком простыней в руках, не сосчитать.       Омега теряет ход времени, цепочку событий; альфа набивает свой желудок сочными сэндвичами, не обращая на него внимания, затем пихает его обессиленное тело ногами. Когда, подхватив под локтями, заведёнными за спину, он трахает его на весу, Юнги полностью без сознания, едва ли его пульс дает о себе знать, однако кого бы это волновало. Спасение приходит спустя ещё пару мучительных часов. Старик сваливается спать без задних ног и, наконец, истерзанный, спазматирующий и кровоточащий цветок омеги немного отдыхает, синяки и гематомы застывают в пространстве без причинения боли. Юнги находит силы улыбнуться зеркалу в ванне, до которого доползает из последних сил, чтобы смыть первоначальный слой насилия. Волк внутри не подаёт признаков жизни, да и Юнги этому рад, ведь мужчина внезапно врывается в комнатку и с размаху сбивает омегу с ног.       — Ебаная шлюха! — брызжет он слюной, глядя без страха и сомнения на паренька, свернувшегося от боли у самой стены. — Проститутка!       Юнги не чувствует спины, лопатки ноют так, будто истекают кровью, ноги и руки дрожат под лихорадкой страха. Но альфу это не останавливает: он хватает его за волосы и оттягивает к выходу, где там, на пороге, вновь насильно имеет, наслаждаясь криками боли и мольбами оставить в покое. Юнги задыхается тяжёлым запахом гона, скользит мокрыми руками по жёсткому красному ковру, куда стекает его собственная кровь из саднящих ран сдёрнутой кожи. Но сколько бы он не карабкался под тяжёлым обжигающим телом насильника, несмотря на влажность тела после душа и стараний, выскользнуть не получается. Всё горит от боли и ударов, наносимых альфой в порыве крайнего экстаза, придавленные чужим весом ноги затекают, и голова кружится до тошноты. Как жаль, что омеге нечем рвать, ведь поднимающийся желудочный сок жжёт пищевод, пусть не опасно, но обостренный организм принимает в штыки любую свою отрицательную реакцию. Тем более, если альфа сверху толкается в него хаотичными, рваными движениями так, будто обезумевший пёс трахает свою лежанку. Ко всему мужчина страшно хрипит и рявкает, не зная, куда деть свои руки, находя в итоге им «приятное» применение. Побои выходят такими же неточными, как и толчки, но от того не менее безболезненными. От очередного удара в бок, по нижним рёбрам, Юнги рефлекторно вскрикивает из последних сил и ловит звёзды глазами, прежде чем снова потерять сознание. Все уставшие затёкшие мышцы омеги расслабляются, глаза так сильно закатываются, что череп внезапно пронзает болью перед самым концом. Последняя мысль, что посещает его кашу в голове, — это искреннее желание увидеть ещё когда-либо малыша Чонгука, как и его самого.

〄 — — — — — ***— — — — — 〄

(вдох-выдох)

〄 — — — — — ***— — — — — 〄

      На столе перед Юнги папины тонкие блинчики и полный стакан молока. Прямо как в детстве, думается омеге, а затем он поднимает голову и вправду видит родителей. Папа, подтанцовывающий у плиты с лопаткой, и отец, ребячливо марающий себя и блин в тарелке персиковым вареньем. Кухня залита солнечным светом, на фоне играет радио, пополняя уютом их обыденный завтрак. Воспоминания? Мираж в последние секунды жизни? Юнги понимает, что находится в теле восемнадцатилетнего себя, на глаза у него наворачиваются слёзы. Он кривит губы от дрожи, когда сипло выдыхает заклеймённое никогда не произносить вслух «папочка», на которое омега у плиты удивлённо оборачивается и улыбается, тут же подходя к столу.       — Почему ты плачешь, моя куколка? — спрашивает он смеющимся любовью голосом и тянет свою тонкую кисть к лицу Юнги, который прикрывает глаза на выдохе под гудящий эхом нежный голос в приятном: «моя куколка».       — Я так скучаю, — отвечает честно, а губы трогает мимолетная улыбка при смехе папы.       Юнги был его куколкой. Искристой, жизнерадостной и доброй. И безумно наивной, такой, что сейчас и ладошка у виденья папы теплая, и раздающийся вдруг низкий смех отца так чётен. Прям как в детстве, как наяву.       — Иногда он такой чувствительный, — добро комментирует отец. — Этим он в тебя, любимый.       — Да? А ещё такой же красивый, как я!       Папа смеётся, отстраняясь, чтобы возвратиться к готовке, и Юнги отчаянно тянется вслед, но упирается в итоге туловищем в край стола. Хочется крикнуть, но сил хватает только на шёпот, вырвавшийся в улыбчивые лица родителей угнетённым голосом, правдой, которую ему так долго хотелось озвучить, которая, к сожалению, оказалась, в конце концов, ужасной истиной.       — Вы убили меня.       Родители застывают от услышанного, выражения их лиц становятся крайне обеспокоенными. Атмосфера вокруг не меняется, солнце не сменяется тьмой, кухня не исчезает, так же, как и задорный голос радиоведущего. Но папа глубоко вздыхает, хватаясь за сердце, и Юнги не может остановить поток своих хлынувших слёз.       — Убили меня, так почему сейчас я снова с вами? — шепчущий крик, из-за которого у него саднит в горле.       Он не понимает.       В отличие от той дыры, что тянется в груди, всё, что омега испытал при жизни, кажется ему пустяком. Если этот счастливый момент из детства — его вечный ад, то он готов вернуться в мир и вытерпеть еще сотни таких гонов. Лишь бы не проживать эти далёкие мгновения родительской любви и внимания. Юнги знает, что будет вскоре, он помнит каждый день того кошмара, каждое свое ощущение, каждую мысль. И жить прошлым, подсознательно ожидая известного ему будущего, — в самом деле ад. Он не заслужил такого. Он просто не успел подчинить себе собственную жизнь, её у него и не было.       — Что за бред ты несёшь, ребёнок? — отец хмурится, сжимает скулы. Он так же их сжимал, когда смотрел, как его девятилетнего «ребенка» лишают невинности. Юнги смотрит на него и учащённо дышит, сжимая кулаки, схватившись за край стола. К чему сам потом присоединился.       — Мне тебе рассказать, — омега цедит сквозь стиснутые зубы, при этом нелепо хлюпая носом, — что вы со мной делали? Кому продавали и по сколько?       — Продавали?       Папа не понимает, волнуется, видно по лицу, в спешке пытается осмыслить внезапный детский порыв, и Юнги не глуп, чтобы понять — бесполезно что-то выяснять и требовать. Это не те родители, которых он ненавидит. Эти любят и заботятся, они ещё не успели смениться теми предателями, коими в итоге стали для своего ребёнка. Даже отец выглядит шокированным, не знает, как реагировать и что сказать. Поэтому ли злость в Юнги почти мгновенно растворяется, сменяясь жалостью к себе и глупой, всё такой же наивной жаждой любви. Он скрывает лицо за ладонями и заходится в рыданиях, громких и истеричных, перебиваясь на мысли, что роем в голове, терзали последние годы. «Я так сильно скучаю».

«За что вы так со мной?»

«Обними меня, пап».

«Ненавижу. Я так вас ненавижу».

      И как бы сильно не хотелось, как бы истошно омега не ждал, его никто не коснулся. Не обнял, не погладил по голове. Стоило ли мечтать о родительском поцелуе? Да боже, он ведь всего лишь в своём предсмертном сладком сне, о какой реальности речь? Юнги кричит и в этот раз действительно громко, разрывая в плаче глотку, сжав тонкую одёжку в области истерзанного молодого сердца.       — Разве даже сейчас я заслуживаю такого?! — тишина в ответ убивает, и он не смелится поднять голову, открыть глаза — так страшно вновь оказаться в одиночестве.       Омега голосит до звона в собственных ушах, срывает волосы на голове, пропитывается болью с каждой своей клеточки и внезапно думает о Чонгуке. Этот малыш обнял бы его, обязательно. Порыдал бы вместе с ним, говорил бы о всякой чуши, чтобы рассмешить, и защитил бы от темноты. От той, что видит Юнги, открыв в прозрении глаза. Вокруг него тьма. Ни светлой кухни, ни звуков радио, ни родителей — лишь густая, непроглядная темь, в глубине которой он снова один. В этой тишине, что поглощает эхо и где гаснут звуки, он бессильно опускает руки вдоль тела и старается сдержать истерику. Сдаётся. Оглядывается, лениво переступая с ноги на ногу, и в остатках изношенной надежды искренне шепчет последнее:       — Я хотел стать полезным. И спасти в своей жизни хотя бы Чонгук-и.