Фруктовое смузи

      Юнги открывает глаза в раннее утро мая. Перед ним окно деревянного дома. Небольшое, но с широкими ставнями, распахнутое, позволяющее полупрозрачным жёлтым отливам рассвета проникать в комнату с попутным мягким самым тёплым ветром. А за ним толстый ствол дерева, сидящий с краю, подобно сторожу. Омега медленно хлопает ресницами и вникает в дребезжание его ветвей, покрытых молодыми листьями, их еле слышный шелест, наводящий покой.       Думать не получается, на это нет сил. Как и на то, чтобы повернуть в сторону голову, оглядеться или физически прочувствовать своё тело. По крайней мере, он понимает, что жив, и позволяет себе снова закрыть глаза. В их уголках секундой поблёскивают слёзы, после горячей дорожкой скользящие вниз. Ведь вместо волка в груди зияет сквозная дыра, присвистывающая от ветра, и всюду клочья шерсти, катящиеся подобно перекати-полю. К горлу резко подкатывает тошнота, головокружение настолько сильное, что сравнимо с полётом на разогнанных каруселях, Юнги охватывает паника и растерянность одновременно, но всё, что он может сделать, это рвать короткими вдохами недостающий кислород и беспомощно пытаться ухватиться непослушными пальцами за чистые простыни под собой.       — Ох, деточка! — раздавшийся внезапно приятный женский голос заставляет его испуганно распахнуть глаза и дёрнуть головой так, что вошедшая в комнату стремительно приблизилась к койке. Столовые приборы, расположенные на подносе в её руках, мелко позвякивают. — Ты, наконец, очнулся, миленький! Вот же какое облегчение!       Юнги не понимает, что происходит. Его почему-то пугает чужая доброта и милейшая улыбка на морщинистом лице старушки. Пугает тепло её шершавой руки на коже лба, аромат домашнего бульона и то, как быстро его отпускает под старческое оханье и неразборчивые лопотание.       — Не зря сегодня я проснулась в настроении сварганить куриную похлёбку. Как же славно, замечательно, что ты открыл глаза, мой миленький.       Её кряхтение кажется Юнги чем-то таким, что вставляют между слов для поддержания картинки. Хотя сама пожилая дама не выглядит настолько измождённой жизнью; она шустро придвигает к кровати стул, стоящий в углу у окна, и, присаживаясь, успевает пару раз смахнуть со своих домашних штанов невидимую пыль. Юнги разглядывает еле заметные мешки под серыми глазами, искреннюю хохочущую улыбку на сухих губах и кривит свои от накативших с новой силой слёз. Готовая приняться кормить его женщина охает, не без того же простого смешка, и возвращает тарелку супа на поднос, чтобы, склонившись над юношей, обхватить его лицо большими мягкими руками и начать смахивать его горечь простыми поглаживаниями. От ласково-насмешливого ли тона бабули, от нежности ли её рук и тепла её глаз, но Юнги срывается в голос и жмурит глаза, выталкивая из себя всю накопленную боль хриплым ужасающим воем.       — Правильно, поплачь, миленький, поплачь, — смеётся она, не прекращая вытирать мокнущие всё сильнее щёки. — Миленький мой, ай-йа-йа…       Юнги в порыве находит силу в руках и хватается за старческие кисти, сжимает, что есть мочи, и между саднящим горло плачем голосит ей благодарности. Омега уверен в том, что с того света его вытащили, и произошло это не сразу, ведь на дворе уже чёртова весна, если уже не лето, и сколько нужно времени и сил, чтобы выходить чьё-то мёртвое тело. Его тело: истощенное, страшное и никому ненужное. Он плачет долго и горько, вслушивается в бодрящий голос, притирается щеками о чужое тепло и в конце концов сам начинает смеяться. Женщина тут же подхватывает, рассказывает забавные истории, связанные с глумливыми соседями и их жирным наглым чёрным кошаком.       — И если уж я и помру, то только из-за аллергии на эту шерстяную задницу! — восклицает она и громко смеётся, у Юнги от улыбки начинают болеть уголки пересохших губ от слёз.       Только спустя пару дней, когда истерики и неверие в происходящее окончательно выветриваются, он узнаёт то, что вновь и окончательно втаптывает его сердце в кровь. Краски мая, теплый ветер и вкусные пирожки бабули Юхши, как и надежды на светлое, наконец, будущее, больше не кажутся существенно важными. И возникшая дружба с соседским омегой, и их начавшиеся посиделки в обеденный зной под тенью старого дерева у дома не приносят счастья. Ведь в отличие от Кейна, болтающего ногами со скамьи, Юнги сидит в коляске и всё, что ему удаётся сделать со своими ногами, — это из раза раз пытаться их почувствовать. Как горько и жаль снова понять, что несчастье — минова доля.       — Он очень добрый, — говорит Кейн.       Юнги молча наблюдает за действиями человека, о ком так тихо ему рассказывает новый друг. Время обеда ещё не подошло, и тень дерева не так холодна, как хотелось бы, вдоль скошенного временем забора играются уличные щенята.       — Многие омеги нашего посёлка хотят быть с ним.       Кейн бросает на омегу взгляд с ожиданием, но быстро отводит в чувстве стыда. Без того гаснущие глаза Юнги становятся тусклее, ведь тот человек с молотком в руках у забора — Чимин, который когда-то взрастил в омеге первое и самое сильное чувство влюблённости.       — Но теперь они все знают, что у него есть ты.       — Говори прямо, Кейн, о чём ты? — Юнги тянет слова и звучит совершенно бесцветно.       Парнишка на скамье поджимает губы, хмурится, резко поворачивая голову к старшему.       — Уж точно не о том, что ты херов инвалид!       — А мне кажется именно об этом, — Юнги склоняет голову, чтобы взгляд, обращённый на парнишку, был ещё ироничнее.       Кейн задыхается возмущением и забавно взмахивает руками, сжав кулаки.       — Юнги-хён невыносимый!       — О, правда?       Едва появившаяся на губах Юнги улыбка мгновенно исчезает, стоит только им быть услышанными Чимином. Альфа мило ему улыбается, подходя, и смущает, оказываясь слишком близко, когда тянется к скамье за кружкой с водой.       — Рядом со мной он очень тих, — замечает он, прежде чем опустошить пиалу.       У Юнги пылают щёки и немного шея. Он отводит взгляд в сторону, сжимает между собой пальцы на руках и выглядит раздражённо, в то время как внутри у него распускается очередной маленький миленький цветок нежности к мужчине. Чимин же смотрит без стеснения, слушая ворчащего о хёне Кейна вполуха, и только хочет что-то сказать, как дверь дома с грохотом открывается, и Юхши смешно спускается со ступенек большого крыльца.       — Глянь-ка, миленький! Тебе пойдёт.       Юнги рефлекторно улыбается. Бабуля появляется за спиной омежки так, будто спешить ему на помощь — цель остатка её весёлой старческой жизни. Руки у неё слегка от чего-то мокры, потому у Юнги бегут мурашки по шее, когда она собирает его славно отросшие волосы в хвост и туго затягивает резинкой от крышки с закатками. Кейн прикладывает ладони к щекам.       — Невыносимо милый.       Альфа издаёт хмык смесью непонятных Юнги эмоций, заставляя его бесконтрольно и резко поднять на себя глаза. После чего только так знакомо ему усмехается: «Самый красивый из всех, кого я видел», и не отводит глаз от робкой омежьей улыбки и в миг опущенных глаз. До тех близких пор, пока Юхши не хлопает в пространстве между ними, выводя его из транса.       — Забор мне на место, юнец! Попозже будешь слюнями мазаться, — и возвращается в дом как ни в чем не бывало под сдавленные смешки омег и широкую улыбку отходящего альфы.       Он не планирует отрицать очевидного. И как только слышимость для него становится минимальной, Кейн заговорчески хихикает в сторону.       — Видишь?       Юнги решает промолчать и младшим это принимается. Улыбка на лице старшего неловкая и милая, и взгляд на Чимина исподлобья влюблённый. При виде такой картинки Кейну не обязательно что-то слышать в ответ. Юнги же думает о том, как быстро всё переменилось. Как резкая бессвязная смена кадра фильма: только вчера омега сдирал колени в кровь и мечтал о смерти, а сейчас у него есть свобода и покой. Покой. Вид рассуждающего обо всём Кейна, бесконечно болтающего ногами, лающие соседские собаки на тех щенят, что выбрали домом небольшой дворик Паков, поющая в голос бабуля во время готовки на кухне, даже ругающийся с каким-то деревенским альфачом Чимин — скатывают в груди Юнги пушистые комочки комфорта. Он счастлив, немного и незаметно настолько, что приходится закрывать глаза, но это не так уж и важно. А ещё приятно. От осознания такого тайного глупого желания: совпадение ли то, что спас омегу именно Чимин? Тот самый антидепрессант с любовью к мятным жвачкам и шоколадным сигаретам, чей запах пропитан горьким никотином. В повседневной жизни он не так крут и статен, каким казался в тот вечер. Ведущий домашние дела, с небрежным потным зачёсом и ребячливым поведением он больше напоминает какого-нибудь милого зверька, а порой и сельского дурочка без доли серьёзности во взгляде. Юнги, на самом деле, много размышлял над тем, какой он настоящий этот альфа. И какими бы поворотами не заканчивались его внутренние монологи, ничто не мешает омеге каждое утро влюбляться в мужчину капельку сильнее. Несмотря на то, что Чимин, на самом деле, обычный деревенский парень без высшего образования и высокооплачиваемой работы, к тому же странный в понимании многих омег, хоть от того не менее желанный.       Юнги разрывается на части между громким смехом и постыдным плачем, когда Юхши впервые ему рассказывает: «Нормальные альфы на машину копят, этот олух пени на бордель считал. Там должен быть кто-то особенный, мне гадалка рассказала! Ох и отхватывал он тряпьём по гриве! А то где это видано любовь в блудилище искать? Несносный, из-за него сколько отваров пить пришлось, он мне за сезон столько не соберёт! А когда он однажды схватил и скрылся за порог? Верну-улся следующим днём счастливый, глаза блестят, думала уж богатства под ноги кто кинул, не тут то было. Вот оно — глянь — богатство наше — ты, миленький!» От её улыбки любящей, пусть и не без привычной лукавости, по телу сверху от щёк вниз к ногам тепло льётся. В такие короткие моменты Юнги кажется, что с ногами всё в порядке, и от той любви, что ему дарят, он всё ещё может бегать, не то что ходить.       Когда приходит время обеда, Чимин берёт его на руки. Юноша прячет взгляд, но цепко окольцовывает его шею, отчего носом вынужден елозить по щетинистой щеке, не способный после скрыть сильное смущение. Пока Юхши накрывает сытный стол, Кейн свистит с подтанцовкой, закатывая коляску в дом, и не торопится подкатить её к столу, в открытую насмехаясь над нервничающим пыхтящим милой злобой омегой в руках довольного альфы. На провоцирующий вопрос о причине красных щёк, Мин бурчит что-то невнятное о своём весе и тяжести, которую приходится таскать Чимину, но привыкшая откармливать всех Юхши ворчливо отмахивается словами о том, что хорошего должно быть много. Кухонный стол напротив широкого окна с распахнутыми ставнями овеян ароматами мяса и теста с корочкой, весенним ветром и благовонием цветущих маков в палисаднике. Юнги на своём месте, как только его садят у края с возможностью положить на подоконник руку и уставиться во двор.       — Сегодня обойдётесь лёгким перекусом, — бабуля присаживается рядом с омегой напротив плюхнувшегося рядом с Чимином Кейна и по привычке заботливо начинает заполнять тарелку Юнги. — Завтра пир такой устроим, все соседи обзавидуются.       — Какой-то праздник, бабуль? — громко интересуется младший омега.       Юнги провожает взглядом лимонницу вспорхнувшую с одного цветка на другой, а затем в удивлении расширяет глаза, прежде чем довольно резко повернуть голову к хохочущей Юхши.       — Что?       — Неужто тихо говорю? — смеётся она и толкает в его сторону тарелку, затем медленно кладёт рядом ложку и опускает ладонь вдоль собранных смольных волос ошарашенного омеги, сменяя веселье на лице чуткой радостью. — Чонгук твой в гости приедет, чем не повод?       Кейн просто улыбается, а Чимин скалится насмешливо и гордо, откинувшись на спинку стула и не сводя глаз от мокрого в секунду, благодарного и прямого взгляда Юнги.       — Правда? — омега совсем смешной с этой трогательностью на лице, какой-то детской реакцией, Чимин просто кивает, чтобы ненароком не выдать свои честные эмоции по отношению к этому миленькому хрупкому созданию. — Ох, да? Чонгуки…       В унисон тому, как он неожиданно прячет лицо в ладонях в желании скрыть свои слёзы, Юхши с Кейном одновременно тянут умилённое «О» и подрываются к нему с объятиями и весёлым утешающий смехом. Из-за этого Юнги только сильнее хлюпает носом и подёргивает плечами от возникающего смешка в груди с нескрываемой радостью и облегчением от столь ожидаемой новости. Подумать только, он окружён добротой, теплом и вскоре встретится со своим дорогим, драгоценным Чонгуком. Беременным, брошенным на произвол судьбы Чонгуком, которому, омеге рассказали, повезло найти защитника и дом. Милый друг, который, оказывается, искал его все эти месяцы и будоражил поисковые отряды каждый раз, когда те опускали руки. К чёрту все плохие мысли и разочарования! Мину не особо нужны ноги, чтобы вновь увидеть младшего, прижать к себе и восстановить, наконец, нервное дыхание, и как же он счастлив просто от мысли будущего свидания. Поймав мокрыми глазами смеющийся взгляд альфы, в душе омеги начинает надеждой крепиться представление хорошего будущего.       От радушного волнения Юнги толком не может есть. Только по нужде пьёт безвкусные таблетки и с некоторым безумием во взгляде разглядывает пыльную дорогу, криво уходящую в горизонт от них, в самое начало деревни. Ночью его накрывает бессонница, и хоть Чимин устал за день под солнцем, он поудобнее умещается на скамейке, где ещё днём трещал соседский мальчишка, бесшумно зевает и поправляет накинутый на плечи омеги ворсистый плед. Юнги слишком счастлив, чтобы смущаться, поэтому тихо благодарит и облегчённо выдыхает в долгожданном ощущении тепла. Его широко открытые глаза не прекращают изучать дорогу, это немного пугает, но мужчина улыбается, глядя на парня расслабленным взором.       — Знал бы, каким счастливым ты будешь, позвал бы сюда Кима сразу, — немой и ошарашенный взгляд омеги выбивает из груди скрипящий выдох, от собственного эгоизма глаза альфы приковываются к скреплённым между ног рукам. — Я это объявление уже давно нашёл. Месяца три назад приблизительно. Ты был в коме, мне нужно было закупиться препаратами, эти листовки были повсюду. Рисунок карандашом словно слитый с тебя, имя и день пропажи — день, когда я нашёл тебя там.       У Юнги пересохло в горле. Они никогда не обсуждали этот момент, тот поворотный случай, подкинувший его в семью из вечной хохотушки-бабушки и его прекрасного заботливого внука. Альфу, который когда-то осознанно пришёл в бордель, выбрал его, а затем вернулся за ним же. Громкий вздох Чимина помогает Юнги вспомнить о способности дышать.       — Я позвонил ему за несколько недель до твоего пробуждения. Ты уже не нуждался в аппаратах жизнедеятельности, прогнозы были лучшими из возможных, — на несколько долгих для Юнги секунд он замолкает, перебирает пальцами и с очередным вздохом поднимает глаза к небу. — Рассказал ему всё, он подъехал, убедился, что с тобой всё хорошо. Говорить Чонгуку он ничего не стал, мы договорились встретиться, как только ты придёшь в себя. Пару раз в неделю он или его сестра приезжали проведать тебя, помогали мне с деньгами на лекарства, оплатили несколько моих долгов за медицинские аппараты…       — Ты что… влез в долги из-за меня? — на мгновение Юнги чудится колющая боль в пятках, о чём нет речи даже думать, это невозможно. Чимин смотрит на него так изумлённо, словно весь его вопрос это одна большая глупость, которая только могла вылететь наружу. Юнги правда не понимает. — Зачем?       Само собой, лавочка под деревом в прохладных летних сумерках не самое романтичное место для любовных признаний и клятв в вечной преданности. Но почему-то в этот момент тусклый свет из окна дома так подходяще лёг на смятённый вид омеги, его покрасневшее лицо, вероятно, вспыхнувшее в смущении, блестящие глаза, почти не просыхающие от слёз. Юнги самый красивый, невероятный омега, который только мог повстречаться Чимину. И пусть он очень странный альфа, может показаться легкомысленным и безнадёжным, его планы и мечты, связанные с этим пострадавшим от жизни мальчишкой, совершенно точно и бесповоротно серьёзны. А значит, нет смысла тянуть, что-то скрывать и увиливать. Чимин набирает воздуха в лёгкие и, не отводя от Юнги своего застывшего с чрезмерно, до смешного серьёзного взгляда, довольно громко и прямо выдаёт признание:       — Я всё за тебя отдам. Самое последнее и дорогое, потому что ничто так не закрепилось в моём сердце, как твои глаза.       Юнги с секунду ошарашенно пялится на него, затем роняет лицо в ладони, ведь эти слёзы уже давно тяжелы для его нервного состояния. Ему приятно, легко и радостно, а ещё совсем не верится, что всё это чёртова реальность. Чимин трогательно убирает его упавшие пряди за ухо нежным движением, и омеге покалывает горящее от стыда ухо. За глаза? Его полюбили за глаза? Как глупо и смешно.       — Ты сильный духом, — ласковым шёпотом добавляет альфа, прислонившись лбом о висок всхлипывающего омеги. Ладонь его скользит к затылку щекотливыми движениями пальцев, путаясь в распущенных волосах. — Я многое узнал о тебе из рассказов Тэхёна. Ты правда такой сильный, прекрасный. Я был очарован тобой ещё тем вечером, в той грязной красной комнате, в которой тебе никогда не было места. Такой незащищённый и чистый, ты выглядел распустившейся розой на свалке, а не тем, что там должно быть.       Под интимным шёпотом и нежностью любимого голоса слёзы Юнги почти сразу сходят на нет. Внезапно из сердца вырываются лёгкие смешки, волны спокойствия, источаемые Чимином, окутывают его не хуже пледа поверх плеч. По спине начинают пробег мурашки, когда, увлёкшись, мужчина ведёт носом по омежьей кисти, и касания его дыхания балансируют с температурой кожи самого Юнги.       — Что ты такое… говоришь? — юноша судорожно выдыхает глухим звуком и мягко цепляется кончиками пальцев за овал своего лица, чтобы сдержать восторг от какого-то миражного, мимолётного ощущения потерянного в себе омеги, реагирующего на манипуляции особенного для него альфы.       Чимин дышит через раз, гулко сглатывает, и только подглядывающая в окно Юхши видит, с какой силой он сжимает рукой скамью за своей спиной.       — Наивный и нежный, ты плавился в моих руках, так искренне доверился, влюбил меня в себя своей омегой, — из него вырывается гортанный рык, примагнитивший дёрнувшееся тело Юнги к себе. — Я всю жизнь готов носить тебя на руках. И дело не в твоём недуге, точно нет. Уже тогда, в той комнате ты идеально вписался своим хрупким тельцем в мои руки.       Крайняя фраза альфы вылетает прямиком поверх маленьких омежьих губ, в положении глаза в глаза, потому что Юнги чересчур жарко от пламенных слов, чересчур холодно за пределами личного пространства этого мужчины. Он осмелился повернуть к нему голову, схватившись пальцами в ручки своей коляски, будь она проклята, лишившая его стольких возможностей. Их носы пару раз соприкасаются в эскимосском поцелуе, пока каждый из них едва дышит, а рука Чимина продолжает массировать кожу его головы так же сбивчиво, как и попытки обоих дышать. Движение его руки — единственное, что держит в реальности, но и того хватает всего на пару тягучих смольных соков в грудине альфы и омеги. В очередной раз скользнув по омежьему носу своим, Чимин видит то самое доверие в расплывчатом взгляде напротив и делает короткий, но очень хмельной выпад. Скорый и сдержанный поцелуй, за которым — только следовало оторваться — Юнги пленённо потянулся следом, очаровательно распахнув свои губки, обольстительным взглядом безмолвно прося. И кто такой Чимин, чтобы ему отказывать. Его самого схватило головокружение, он не услышал собственного стона до того, как беспринципно ворваться меж желанных губ. Зато омегу Юнги этот звук пробуждает к жизни первым толчком. Он жалостливо ахает и, схватив мужчину за плечи, тянет на себя из-за собственной неспособности забраться ему на колени. На свои перед ним Чимин готов встать, но замирает в пути, чуть навалившись на омегу туловищем, сжав второй рукой вместо несчастной скамьи его всё ещё тонкую талию.       Поцелуй, такой мокрый, далеко не целомудренный на самом деле, но близко не стоит к тому разврату, которым Юнги жил многие годы до. С Чимином с самого начала всё по другому: полюбовно и бережно. Мало. Что совершенно не волнует старушку под окном, которая, немного полюбовавшись, показательно душится кашлем и, громко ворча, захлопывает оконные ставни. Паре приходится нехотя оторваться друг от друга и обменяться нежными обещающими взглядами. От ударившего вдруг ночного ветра Юнги впервые искренне чисто хихикает и после жмурится от щекотки по лицу из-за быстрых игривых эскимо-поцелуев Чимина.       — Тэхён обещал забрать тебя у меня, если Чонгук захочет этого, — шепчет альфа и сглатывает, прикрыв глаза.       Юнги слышит грусть в его голосе, почему-то не может прекратить улыбаться и упирается в его лоб своим.       — Для меня важно лишь то, чего хочешь ты. Если твоим желанием будет уехать с ними, я отпущу. Но клянусь тебе своей бабулей… — Юнги смеётся, смотрит, как сильно он хмурится, и гладит большими пальцами еле пробивающуюся щетину под его челюстью.       — Как грубо!       — Пусть так. Но она та, кто с удовольствием отправит меня на тот свет, упусти я свою любовь.       — Значит, — Юнги прикусывает губу, звучит и выглядит сладко в глазах Чимина, — любовь?       — Ты — моя любовь.       И вновь Юнги замирает, прежде чем прижаться к альфе поцелуем. На этот раз вышедшим быстрым, влюблённым причмокиванием, который, как бы не хотелось, пришлось прекратить. Чимин молча поднимает его на руки, относит в комнату и достаточно долго обнимает, обласкивая поцелуями и невесомыми касаниями каждый доступный себе участок испорченной кем-то и когда-то молодой кожи. Юнги слушает его обещания, верит и понимает, что вот так, пока его ноги, удобно закинутые на чужие бёдра, увлечённо массируют, гладят, так глубоко смотрят в глаза и носят на руках, словно божий дар, ему нечего и некого бояться. В таком любящем и заботливом окружении жизнь для омеги — сказка, светлый приятный сон, в который он впадает в реальности совсем скоро, будучи в объятиях того самого Пак Чимина из своих глупых омежьих мечт.       После столь насыщенного дня и бурных эмоций Юнги буквально отключает до самого полудня. Он просыпается от лая со двора, тёплых порывов ветра и хлопков двери машины. Где-то среди этого кипиша и приветливых воскликов Юхши, в полусонном, расшатанном состоянии омега ловит знакомый родной певучий голосок, переполненный взволнованностью, и подскакивает на локти, шокированно уставившись в окно. В нём, как назло, никого не видно, но уже не важно, ведь в прихожей открывается дверь со скрипом и впускает громкие голоса в сам дом. У Юнги сильно колет в области сердца от волнения и страха перед первой встречей после долгой разлуки. Изменились ли они с Чонгуком? Что теперь будет, как? Он порывается вскочить на ноги, запутавшись ими в одеяле, но замечает коляску у двери и вспоминает, чья она. Ах, да. Уж он то точно изменился. Однако вновь начать драматизировать о собственной жизни ему не дают. Без стука и долгих раздумий в комнату врывается Чонгук и замирает, не переступив порога. Кажется, у обоих в этот момент что-то лопается в груди с таким облегчением и радостью, глаза мгновенно покрываются пеленой, и дрожь губ настолько неудержима, что они попросту лишаются способности разговаривать. В то время, когда Чонгук делает первые неуклюжие из-за объемного живота шаги в сторону кровати, Юнги неуютно ёрзает, пытаясь хоть как-то дать понять, что взволнован ничуть не меньше. Едва ли они видят друг друга сквозь слёзы, подошедший высокий альфа бережно подхватывает Чонгука под руки и помогает сесть под боком застывшего в испуге Мина. Внезапно оба не знают, что делать, говорить, как реагировать, и совсем не замечают, как дверь в комнату мягко захлопывается с другой стороны.       — Ю-юнги, — наконец, вот-вот готовый завыть, Чонгук протягивает к старшему дрожащие руки и падает вперёд, прямиком в ответные объятия.       На удивление, никто не разрывается в сопливых рыданиях, не кричит и даже ничего не говорит. Просто объятия, немного крепкие, но аккуратные, хихиканье Юнги со слезами, ведь третий участник их воссоединения растёт бунтарём, а Чонгук дышит, как можно глубже, и непонятно, что скорее его доведёт до обморока: агрессивные пинки маленького Юнги или вид живого родного старшего. Потому очень скоро приходится отстраниться друг от дружки и, негромко посмеиваясь, смахивать с щёк слёзы, не прекращая смотреть в глаза напротив.       — Я так боялся больше никогда тебя не увидеть, — голос младшего немного хрипит и пропадает, звучит мило и беспомощно.       Юнги притягивает его к себе за шею в порыве эмоций и укладывает на грудь. Становится так хорошо и правильно. Как раньше. Пусть Чонгуку немного неудобно из-за живота, в конце концов вредный Ким в нём может и потерпеть немного, так ведь? Юнги продолжает молчать и лить слёзы, изредка тяжело и судорожно вздыхая. Пока в какой-то момент тишины между ними не вылетает искреннее «Прости» из его почему-то высохших уст. Чонгук же не отрывает ужасающихся глаз от инвалидной коляски, слова сожалений застревают где-то между лёгкими, и мир снова начинает заплывать влагой. Как жаль, что этот предмет перед ним нельзя также смыть, а затем вытереть насухо фон и расставить всюду цветы.       — Если бы не я, — он скорбно выдыхает, зажмуривает глаза, отчего влага катится вниз, и крепко сжимает в ладонях футболку Юнги, сцеловывающего с его макушки все дурные мысли и обвинения, — ты бы не оказался там…— и запинается на грани истерики.       Потому что там был мороз и крысы, какие-то объедки и использованные контрацептивы. И среди всего этого был Юнги. Голодный, холодный, изнасилованный и избитый. Брошенный и ожидающий спасения, ожидающий Чонгука, а он…       — Ты бы ничего не смог сделать, — Юнги ласков и тих. Словно одурманенный, омега перебирает меж пальцев вороньи пряди, хаотично поглаживает плечи младшего и чмокает, чмокает его в макушку, не веря тому, что наконец-то может себе всё это позволить. — И я ужасно горжусь тобой, Чонгук-и. Ты сделал всё так, как я просил, спас себя с малышом, и это самое важное.       Чонгук громко всхлипывает. Затем ещё и ещё, всё громче, пока не начинает лить нескончаемым потоком из глаз прямиком в грудь Юнги, который вместо всякой реакции подергивается от смеха. А уж когда в комнату врываются альфы, он поднимает на них сияющее лицо, покрытое влажными дорожками, и не отпускает вцепившегося в него младшенького. Чимин складывает руки на груди и улыбается, в то время как второй, высокий, по всей видимости, тот самый Тэхён оторопело застывает и не сразу осознаёт, что с его омежкой всё в порядке. Всего лишь слегка расклеился от счастья и не заметил, какой слащавой лужицей растёкся перед всеми.       Разумеется, Юхши накрыла торжественный стол, как и обещала. Омеги не отлипали друг от друга ни на секунду, не учитывая момента, когда Чимин чуть ли не насильно отобрал у Чонгука хёна, чтобы посадить того в коляску. От беспомощности и сожаления в большущих глазах беременного милашки Юхши старчески всплакнула. Кейн же, стоит ему переступить порог, сжимается и ведёт себя неловко из чистого чувства ревности, допустимой в его возрасте. Его Юнги никогда так не обнимал, не гладил по волосам и не называл малышом с родительской любовью во взгляде. В противовес же Чонгук воспринимается им, как большой мягкий и нежный колобок, и как рассказывал Юнги-хён, он правда видит тёплый свет вокруг своего одногодки. Факт того, что они одного возраста, но Чонгуку скоро рожать, а рядом с ним красивый взрослый альфа, поглядывающий на Чимина всё так же волком, хоть уже и не настолько рьяно, смущает Кейна ещё больше. Одно дело слышать об этом, другое — видеть своими глазами. Славно, что это никак не мешает им перезнакомиться и начать неспешную трапезу под поторапливания старушки.       Юнги не раз высказывает благодарность Тэхёну и пару раз с наплывами чувств трогательно пожимает удивлённому альфе ладони, вытянутые через стол. Чонгук много смущается, но взгляд, полный обожания, от Юнги не отрывает, выглядит счастливее, когда он гладит ему восьмой месяц и шаловливо хихикает, слыша веселые комментарии Кейна о том, как ревниво Тэхён пыхтит. Оказавшись вместе спустя череды происшествий и долгое время разлуки, сцепленные пальцами обеих рук, омеги с улыбкой вспоминают совместное прошлое. Все пройденные кошмары, как по щелчку пальцев, становятся, пусть и приносящими боль, но миражом. Остались шрамы и настоящее, в котором они пьют сладкий домашний компот и чувствуют защиту в двух парах глаз напротив. Однако, когда после трапезы Чонгук затруднённо и очень неуклюже поднимается на ноги, улыбка на лице Юнги явно меркнет. Ноги — вот, что ещё осталось в прошлом, его способность передвигаться самостоятельно. Большие глаза Чонгука наполняются слезами при виде цепких объятий старшего на руках поднявшего его Чимина, а Тэхён рядом с ним стискивает челюсть, чувствуя неловкость и боль своего омеги.       — Кажется, всем пора немного подышать, — говорит Чимин с доброй улыбкой на лице и таким непоколебимым спокойствием, что за ним все послушно следуют во двор.       Там он усаживает Юнги в подогнанную Кейном коляску у скамьи и уходит за чем-нибудь для себя, пока Тэхён помогает хлюпающему Чонгуку мягко упасть на самый край рядом с его хёном и присаживается сам. Под грохот, создаваемый Юхши с Кейном на кухне, Чонгук обнимает свой живот и не прекращает извиняться, исподлобья глядя на открытые миру бледные, худые и безжизненные ноги друга. Юнги грустно улыбается, метко уловив взглядом пинок малыша Кима, хихикает, затем мотает головой, поднимая глаза прямо в щенячьи чонгуковы.       — Я рад тому, что жив и кому-то нужен. Я не чувствую себя обузой или чем-то вроде. Всё правда в порядке.       От того, что губы Чонгука вновь начинают дрожать, Тэхён, крайне обеспокоенный его состоянием, обращается к подошедшему Чимину.       — Когда в последний раз был осмотр?       Присев на перевёрнутое ржавое ведро, Чимин опирается локтями о колени и обменивается с Тэхёном хмурым взглядом. Они начинают серьёзный разговор о предстоящих возможных операциях, периоде реабилитации после и других вариантах решения трудностей. Так хмуро и сосредоточенно, словно рядом не сидят обеспокоенные омеги, глядящие на них и слушающие с огромной и наивной надеждой в глазах. Но всё же, как только речь заходит о летальных исходах, шёпотом данных врачом, Тэхён сжимает ладонь вздрогнувшего Чонгука, второй принимается поглаживать большой любимый живот. В то же время испуганные большие и мокрые глаза омежки резко смотрят на Юнги и удивлённо застывают, потому что старший не выглядит несчастным. Он смотрит на их с альфой взаимодействие с лёгкой эфемерной улыбкой на лице и нежным взглядом. Видеть дорогого сердцу друга в надёжных и заботливых руках хорошего мужчины — кажется, всё, что прикладывается ранам Мина молотым подорожником. Ещё сердцебиение так учащается, он не сразу понимает, что едва заметив толчок малыша под ладонью Кима, резко тянет руку и отталкивает его, чтобы накрыть место удара своей ладонью. Так же слёзы по щекам и смех самим им остаётся незаметным, в отличие от ошарашенных альф и Чонгука, больно прикусившего губу в новом потоке слёз. Юнги закрывает глаза, чтобы прочувствовать более ясно приветствие изнутри Чонгука, резко захлопнувшего рот ладонью, ведь он чётко слышит это любовное и тихое: «Мои малыши» из уст безумно счастливого старшего. Тэхён тоже слышит и прекрасно понимает, но волнуется, терпит зуд в районе сердца при виде красных глаз своего омеги. Потому обхватывает за талию и зарывается носом Чонгуку в висок, в параллели выдыхая от облегчения собственного доверия к Мину и Паку.       — Что мне сделать, чтобы ты не плакал? — но Чонгук не слышит.       Затаив дыхание, он неотрывно наблюдает за Чимином, упавшим перед Мином на колени.       Мужчина всё так же улыбается по-доброму, может, чуть лукаво, и нежно проводит ладонями по омежьим ногам, склоняя голову в возможности посмотреть ему в глаза.       — Я сделаю всё возможное ради тебя. Тебе нужно просто сказать мне, — их носы встречаются в момент, когда Юнги поворачивает к нему голову и медленно открывает глаза, — чего ты хочешь.       — Как и тогда, — шепчет омега, чуть сжимая кончиками пальцев футболку Чонгука, чьи глаза становятся с каждой секундой больше и удивлённее.       Тэхён хмурит брови в непонимании, и только Чимин оскалисто улыбается, глаза его лучатся и прячутся меж век, подкидывая миг воспоминания.       — Двух альфят и непоседу-дочку.       Малыш Юнги снова толкается под ладонью старшего, Чонгук от этого выдыхает, приходя в себя, и начинает смеяться, крепко сжав обеими руками костлявые пальцы Мина. Он тоже улыбается, бегая по лицу альфы блестящими глазами, затем чуть не задыхается от напора его пухлых настойчивых губ, служащих ответом вместо всяких слов. Пусть предсказуемо, но пылко, и внизу живота приятно колет. Чтобы удержаться, юноша обеими руками хватает альфу за щёки и незаметно для себя притягивает ближе.       — Видишь? —Тэхён улыбается внезапно смутившемуся Чонгуку, обернувшемуся к нему, и разглаживает пальцами влагу по его щекам, прежде чем тоже склониться в быстром поцелуе и прижать к себе, обхватив руками самое любимое, — он в порядке.