Наида

      К озеру можно было ходить, не опасаясь всякой опасной живности, так как мальчишки выбили всех, кто тут мог нанести реальный вред. Поэтому, вооружившись пистолетами на крайний случай и полотенцем со сменной одеждой, отправилась искупаться подальше от логова бандитов и чем-то возмущенной Дадан.       Вот только отдых накрылся медным тазом, когда, выйдя на бережок, я заметила ярко-красное пятно и чёрную встрепанную шевелюру.       — Твою мать! — ругнулась я, срываясь на бег, подскакивая к маленькому, основательно избитому телу. — Луффи!       Мальчишка в моих руках безжизненно откинул голову, не открывая глаз. Кожа была холодной, сам он был мокрый и грязный и, кажется, не дышал. Встряхнув его пару раз в своих руках, уложила на землю и прижалась ухом к тощей груди. Шум собственного сердца и крови заглушал все вокруг, и, психанув, я, набрав воздуха, прижалась к холодным детским губам. Два вдоха, тридцать нажатий. Может поздно, может вообще не надо, но, твою же мать, хуже не будет! Черт тебя дери, живи малыш!       Давай, малыш, дыши. Живи, тебе еще Королем Пиратов становиться!       — Давай! Ну, давай же, малыш! — от бессилия выступили слезы. Прижавшись в очередной раз к маленькой груди услышала стук. Но теперь точно его. Пальцами нащупала пульс на запястье. Для верности проверила пульс на шее.       Отпустило.       Руки задрожали, и я притянула тельце к себе, обхватив одной рукой его затылок, прижала вихрастую голову к своей груди. Жив. Жив, чертов счастливчик.       Укутала его полотенцем, подняла на руки и с мрачным настроением пошла в сторону логова. Понадеялась на благоразумие, называется. Чуть на тот свет мальчишку не отправили.       Я не думала, что до этого дойдет, честно.       Воспитание воспитанию рознь и это факт. Я умела воспитывать обычных детей в условиях нормальной семьи. Здесь же была банда бандитов, неадекватный дед и сумасшедший мир.       Можно было воспитывать их как нормальных людей в моем понимании, но что если это не их вариант? Эти дети не оценят моей морали. Поэтому я пустила все на самотек, отпустив их на вольные хлеба расти, как сорняки в поле. Да и если бы я сказала им «нет», удержало бы их это?       Что я могла им дать? Ничего. Ни силы, ни знаний. Даже стальной характер воспитать в них не могла. Все, что я могла им дать, это ласку и немного любви. Ощущение нужности и поддержку взрослого человека. Просто хоть к рукам приучить, чтоб они не шарахались от других при случайном прикосновении, как от чумных.       Дети жестоки, и вот результат. Что выросло, то выросло, и вся эта ситуация почему-то принесла горькое чувство разочарования. И даже не знаю, в себе или… в них?       Мальчишка возится под одеялами, вытаскивает одну руку, потом вторую, стягивает их с вихрастой головы, сонно потирая глаза. Зевает широко и заразительно, после чего недоуменно моргает, натыкаясь на меня взглядом черных глаз.       — А?       — Чай будешь? — вздыхаю, сидя за столом, уперевшись в столешницу коленями, прижав их к груди.       — А можно? — мальчишка трет нос, смотрит настороженно, но кружку принимает, тут же опрокидывая в себя.       — Вкусно?       — Ага. А ты что здесь делаешь? — хмурится он, замечая висящую на просушке одежду, осознавая, что переодет. Оттягивает одеяло, замечая на себе старые вещи Эйса и Сабо, из которых они выросли. Потасканные, конечно, но еще могут послужить.       — Живу я здесь, — фыркаю, смотря на мальчишку. — Это моя комната.       — А?       — Эйс и Сабо уже давно оборудовали себе чердак, — странно вот так вот сидеть, разговаривать с главным героем истории и понимать, что из вот этого мальчишки вырастет тот самый гроза морей. — Почему ты так носишься за ними?       Мальчишка хмурится, сжимает тонкими ободранными пальцами одеяло, кусает обветренные губы и смотрит пронзительным взглядом черных глаз, в которых отражается какое-то звериное, всепожирающее одиночество. Простые дети так не смотрят. У простых детей не бывает такого взгляда. Такого же, как у меня, который отражается в мутном зеркале в редкие минуты раннего утра, когда все спят и не видят, как, спрятавшись в бане, умываясь еще не остывшей с вечерней топки водой, смотрю в свое отражение, пытаясь разглядеть в нем хоть что-то, что заставит вновь шевельнуться надежду на возвращение домой.       — Потому что я одинок, — пятилетний малыш ведет худыми, выпирающими косточками плечей и говорит об этом пугающе легко. — Я не хочу быть один.       — Никто не хочет, — губы изгибаются в ломкой улыбке.       — Даже ты?       — Тем более я, — вырывается раньше, чем я успеваю проглотить фразу, промолчав.       Луффи наклоняет голову к плечу подобно какой-то птице. Смотрит долго, затягивает в черные глаза, а потом солнечно улыбается.       — У тебя есть Сабо. И Эйс!       — Это другое.       — Правда?       Нет.       Просто, несмотря на то, что они вроде бы близко, на самом деле эти дети слишком далеко. Этот мир далек. Мой дом далек. Семья, стирающаяся из памяти. Жизнь. Все это слишком далеко от меня, и я где-то посередине. Ни там, ни здесь.       Сначала было проще. Эйс был малышом, и он требовал внимания. Был лишь он и я, и это здорово отвлекало. Теплый комок под боком успокаивал, приучил просыпаться от кошмаров бесшумно, привычно притягивая мальчишку к себе. Тощие ручонки, обнимающие в ответ, и тихое сопение прогоняли кошмары.       Но дети растут. И вот уже Эйс вместе с Сабо. И они взрослые. Да и чердак с гамаками гораздо интереснее. Мы старперы, слишком скучные, а я не могу бегать за Маугли с Тарзаном по всем джунглям, как у себя дома.       Привычная комната превращается по ночам в рассадник кошмаров.       Луффи смотрит пронзительно, в черных глазах мелькают темные всполохи, и взгляд для пятилетнего малыша слишком понимающий. Не детский. Светлый ребенок хорошо скрывает своих внутренних демонов, которые, нет-нет, да просачиваются во внешний мир.       Одиночество.       — Все слишком сложно, маленький принц, — волосы на детской макушке черные, жестковатые. У Сабо, если они, волосы, не испорченные краской, легкие и пушистые. У Эйса тяжелые, смоляные и шелковые.       — Я не принц, — бурчит малыш, подтягивая к себе свою неизменную шляпу.       — Смотря с какой стороны посмотреть, — шляпа вызывает странные ассоциации. Будто регент в виде Шанкса нашел достойного преемника и надел королевский венец. До Короны Короля еще далеко, но начало уже положено.       С Эйсом и Сабо говорить не хочется. Даже подзатыльники давать желания нет, как и срывать голос. Просто скользнув взглядом по черным макушкам, поджимаю губы и скрываюсь в доме. Звонкий голос веселого и бодрого Луффи слышится откуда-то с той стороны. — Я почти умер! Меня тетя спасла!       С заднего двора слышатся ругательства, но я захлопываю дверь и падаю на свою кровать с мрачными мыслями. Объяснять ничего не хочется, сводить их в одну компанию тоже, иначе Луффи так и будет на правах бедного родственника. Не думаю, что от этого всем станет легче.       Эйс прожигает меня взглядом, Сабо держит его за футболку, призывая немного смягчиться, но тот лишь дергает плечом и раздраженно, со злобой смотрит на улыбающегося Луффи. Дадан предупреждающе толкает меня локтем и глазами указывает на эту сцену.       — Он же его прибьет, — тихо заявляет женщина. — Даже я, далекая от детей, это вижу. Сделай что-нибудь, Наида!       — Что, например? — отзываюсь, ковыряясь ножом в мясе.       — Поговори с ними!       — И сделаю только хуже, — пожимаю плечами. — Они либо его сами примут, либо никакого толка от этого не будет.       — Черт! Они его прибьют раньше!       — Нет.       — Что?       — Сабо, — хмыкнула. — Сабо не позволит. Посмотри на него.       Мальчишке кусок в горло не лезет. Он смотрит на Луффи затравленно, с каким-то ужасом. Пусть до Эйса еще толком не дошло, что он чуть не натворил, но Сабо уже понял. И проникся.       — Все равно! — Дадан курит, косится на детей и хмурится.       — Либо его примут в стаю, либо он навсегда останется где-то на обочине. Вмешайся я сейчас, и ничем хорошим это не кончится.       — Да чтоб тебя, ты же в этой стае главная!       — Уже давно как не главная. Скорее, опекаемая, как слабое звено, — вздохнула. — Для этих ребят я уже давно не авторитет.       Ночь полна сюрпризов. Сон поверхностный, рывками, прерывается шорохом, и от вышибания мозгов из головы мальчишки спасает только моя заминка, при вытаскивании револьвера из-под подушки, а за ним и понимание, что угрозы нет. Чиркает спичка, своим огоньком освещая жмурящегося Луффи, который, зевая, что-то бурчит, наподобие «холодно», и бесцеремонно лезет ко мне на кровать, острыми локтями и коленками больно врезаясь в мое тело.       Хочется спихнуть его ногой, как какого-нибудь блудного кота, но Луффи прицельно врезается острой коленкой мне в живот, выбивая сип, и юркает под одеяло, зарываясь куда-то под боком.       В лицо лезет, похрустывая своей соломой, шляпа, из-за чего я раздраженно ее срываю с головы спящего мальчишки, откидывая куда-то в сторону письменного стола. Загорается свеча, освещая перебинтованное тельце, явно Догра постарался, и умиротворенную мордаху с грубым, зашитым, еще ярко-розовым шрамом под глазом. Луффи приоткрывает рот и беззастенчиво пускает слюни. После чего прижимает к моему бедру ледяные ноги, вызывая дрожь.       Черт, ну что за мания выгонять меня из моей же постели?! Снова на веранде на лавке куковать, что ли? Ругнувшись про себя, откидываю голову на закинутую назад руку и устраиваюсь полусидя, закрывая глаза. Уже в полудреме дую на свечу и проваливаюсь в сон.       Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво пытается выдернуть из-под меня одеяло. Открыв глаза, резко протягиваю руку вперед и слышу сдавленное шипение голосом Эйса и ругательства. Кажется, я ему по носу заехала, правда, несильно.       — Чего?       — Холодно! — шипит Эйс и дергает на себя одеяло.       — А я причем? — шепотом ругаюсь, но сын, казалось, вообще не обращает на меня внимание, лезет через меня к стене, на свое излюбленное в прошлом место и кутается, старательно сопит. Луффи, который каким-то образом перебрался мне на грудь и теперь использовал движения от моего дыхания в качестве покачивания люльки, получил ощутимый толчок в бок от сына Гол Д. Роджера, после чего наконец Эйс затихает. У этого тоже ледяные ноги, чтоб их.       Становится тесновато, да и шевелиться, устраиваясь поудобнее, тяжело. Но глаза слипаются под двойное сопение, и я снова проваливаюсь в кратковременный сон.       — Мам, — Сабо дергает меня за руку, вырывая из сна.       — А тебе чего? — пытаюсь разглядеть еще одного ночного гостя.       — Холодно. Можно с вами?       — Валяй, — устало отзываюсь.       Сабо юркает под другой бок, поджимает ноги и кладет ледяные, аристократичные маленькие ладошки куда-то к боку. Такие же ледяные босые ноги прижимаются к бедру, вызывая у меня тяжелый вздох. Буквально тяжелый, так как Луффи продолжает давить своим весом на грудную клетку.       — Мама, я…       — Устроился? — перебиваю я шепот.       — А… да.       — Спи.       Мальчишка еще недолго ворочается, а потом тоже затихает. Я лежу на кровати, уставившись в темный потолок. Сна нет ни в одном глазу. Спустя пару часов небо за окном начинает светлеть, и я аккуратно выпутываюсь из клубка тел, боясь разбудить. Впрочем, детишек разморило так, что они не просыпаются. Только кучнее сдвигаются к друг другу, переплетаясь руками и ногами, прижимаясь ближе.       По полу действительно гуляет холод, и отчетливо чувствуется запах снега и пришедшей зимы. Скрипнув дверью на улицу, вижу пушистый покров, который к обеду скорее всего растает. Хмыкнув, отправляюсь в кладовую и достаю с верхних полок еще одно слегка пропыленное одеяло и, возвращаясь в комнату, укрываю мелких бандитов еще и им. После любования сопящими мордахами и черными макушками, тихо прикрываю дверь.       Надеюсь, лед тронется.       Луффи — это солнечный луч, игривый зайчик, врывающийся в тихий мрачный дом. Он не умеет просачиваться в жизнь тихо, он влетает в нее с разбегу, принося шум и гам. Луффи светлый ребенок, способный обжечь. Ребенок — невозможность. Ребенок катастрофа. Чертов disastro.*       Он громкий и шумный. Упрямый до абсурда, глуповатый и наивный, но с глазами темными-темными, словно сама бездна. У него есть два разделения людей — «свои» и «чужие». И те, кто в его стае, его сокровище.       Первым сдается Сабо, который более мягкий чем Эйс. Луффи сопротивляться невозможно. Подружишься, хоть ты от него отстреливайся ядрами из пушки. Эйс же держит баррикаду полгода, подпускает его к себе с опаской, огрызается и кусает больно, обидно и кроваво. Но и он сдается, принимает, как неизбежное зло, и ревностно следит, чтобы черные вихры не задерживались под моей ладонью слишком долго.       Эйс ревнив и жаден. Эгоистичен и иногда злобен и жесток, как все дети. Ему тяжело уступать и делиться. Сабо он привел в свою стаю сам, а вот Луффи… Луффи навязали. Пусть и дед, но навязали. И это его бесит. Пират до мозга костей. Своей стаей делиться он не хочет. Не важно мной или Сабо, но для него мы свои, а этот мальчишка чужак, который упорно пробивает путь к званию «свой».       «Он опасен, — шепчет как-то Дадан. — Такой не отпускает и мстит до последнего. Такой не прощает».       Ее страхи мне понятны. Наверное, даже большее, чем другим, потому что я знаю, кем они будут. И знаю, что эта троица несёт за собой шторм. Мировой шторм.       Дети — невозможность. Эйс, который родился вопреки судьбе и «невозможности». Сабо, рожденный аристократом, но отрекшийся от всего, сделав «невозможное» спустившись с вершины на самое дно.       И Луффи. Ребенок, рожденный стать Королем. Маленькая Катастрофа, которая в будущем будет разбивать невозможности вопреки всему.