Трусливый.

      Союз всегда обходил лошадей стороной. Сами подумайте: они большие, сильно кусаются с поводом и без, могут лягнуть за дело и без него, а ещё их пасти надо, ухаживать там нужно, объезжать, всегда контролировать, да и строптивые они больно… Морока одна! Его идеальной позицией была фраза: «Я не трогаю тебя, ты не трогаешь меня». А началось всё это в самом далёком детстве, когда отцовский жеребец цапнул будущего коммуниста за ручку из-за того, что тот подошёл к нему «неподобающим образом», а отца тогда отвлекли на одну жалкую минуту. Мальчик до этого с опаской посматривал на них, но в тайне всё-таки хотел погладить жёсткую шею или длинную гриву, а после такого «знакомства» желание хоть самую малость сблизиться с этими прекрасными животными отпало окончательно…  — Может, всё-таки попробуешь ещё разок? — мягко начинал отец всякий раз, откладывая книгу и заканчивая урок.  — Мой ответ не изменился, — слишком холодно отвечал СССР, откланиваясь. — Мне нужно ещё кое-что сделать…  — Но…  — Извините, отец, я обещался зайти в библиотеку сразу после нашего занятия. Доброго вам вечера, — и мальчишеская тень исчезала за дверью.       РИ тяжко вздыхал и устремлял взор в окно, где мелькали чёрные перья.  — И как же мне его переубедить? — тихо спрашивал у Двуглавой, без интереса наблюдавшей за его хождениями по кабинету, когда впускал массивную голову в дом.       Птица ничего не отвечала. Только размеренно дышала, и в васильковых глазах лишь мельком можно было разглядеть явное негодование при произношении его имени. А потом Герб вдруг выходила из кабинета, шурша переливающими перьями, и взмывала в небо, отправляясь патрулировать ближайшие границы.  — Горе-помощница… — слегка раздражённо, но, скорее, с детской обидой проговаривал Империя, провожая громадную тень…  — Знакомься, это Марина, — улыбался чуть уставший монарх, напряжённо водя крыльями и держа под узды не столь высокую, молочную кобылу с белым ромбиком на лбу. Не выспавшимся он был как раз из-за неё: прямо перед сном какая-то служанка обмолвилась про тихую и спокойную лошадку, на которой катают совсем маленьких ребятишек, и загоревшийся идеей мужчина ворвался в конюшни посреди ночи, пугая конюхов. Она поначалу осторожно посматривала на Российскую Империю в ночной сорочке, но потом расслабилась и позволила себе угоститься предложенным красным яблоком.       Союз держался в сторонке и показывал, что знакомство грозится оборваться, даже не начавшись: мальчик раздражённо скрестил руки на груди и безучастно посматривал на лошадку, словно смотрел не на живое существо, а на картину какого-нибудь царя, которую он видел уже сотню раз и знал все царапинки на холсте. Ещё один свидетель всего этого представления напрягал его сознание своим тяжёлым присутствием: Чёрный Орёл сидел на крыше конюшен и пусто оглядывал площадь холодными глазами…       Только, когда карие мальчишеские глазки встретились с глазами Марины, он дёрганно уставился на дорогу.  — Зачем очеловечивать животное? — фыркнул СССР, всё ещё ощущая любопытный взгляд лошади на своей макушке.  — Она понимает побольше меня, тебя, и ещё многих… — тепло ответил монархист, проводя ладонью по нежной шее кобылы.  — Это же животное…  — В некоторых областях животные куда умнее и полезнее самых лучших врачей и писателей, — по-доброму усмехался монарх, проводя пальцами по жёсткой, но гладкой и светлой гриве. — Ты просто ещё многое не понимаешь в лошадях.  — И понимать не хочу, — опять фыркнул малец и хотел уже сообщить отцу, что собирается почитать в библиотеке, но его опередили…  — А придётся, потому что ты должен пойти в поле и попасти Маришку там до вечера, — с улыбкой произнёс Империя, словно ошпарив мальчика с головы до пят кипятком.  — Я? Почему именно я? — взволновался будущий коммунист, дёрнувшись в сторону родителя. — Отец, вы это серьёзно? Вы же знаете, как я отношусь к ним!  — Знаю, — невозмутимо выдохнул РИ, подводя кобылу к сыну, что тут же стал пятиться.  — И я должен идти совсем один? А если она меня укусит? Или даже лягнёт? Кто знает, что у этой скотины на уме! — ребёнок начинал злиться и потеть от одной мысли, что придётся идти с этим животным по одной дороге и проводить с ним всё своё свободное время.  — Я просидел с ней всю ночь и остался жив, значит и ты не пострадаешь, — опять устало проговорил мужчина.  — Но это же животное! С ним нельзя разговаривать, как с человеком! — ещё сильнее разозлился СССР. — Отец, вы опять пили?  — К животным нельзя подходить с опьянённой головой — они не терпят алкоголя даже в самых малых дозах… — он потёр пальцами занывшую переносицу, а Марина повела ушами, чуть покосившись на монарха.  — Я не поведу её никуда! Пётр Михайлович справится с этой работкой лучше меня! — рыкнул Союз, готовясь уходить.  — Так! — вдруг с нотками железа рявкнул правитель, вынуждая его остановиться. Его крылья гневно зашуршали перьями. — Я, по-твоему, зря всю ночь сидел в конюшнях, когда мог спать или разбирать какие-нибудь важные бумаги? — он скалой пошёл на сына, уже потянув за собой нерешительную кобылку. — Прояви к моему труду хоть маленькое уважение… — нависнув над опешившим мальчиком, выдохнул мужчина. — Сейчас ты возьмёшь Марину и пойдёшь в поле. И не вернёшься оттуда до вечера, — ему в руки пихнули поводья, прожигая серебристым металлом. — Ты меня понял?       СССР вздрогнул, глядя куда-то в ноги отца, и ничего не ответил, а когда его окликнул тот самый Пётр Михайлович, родителя уже не было рядом.  — Господи, Союз, вы хуже мёртвого выглядите… — обеспокоенно произнёс конюх, подбадривающе похлопывая мальчика по хрупкому плечику. — Не пугайте так! Маришка у нас самая тиха и робкая кобылка, она вас точно не обидит! Легче её саму чем-нибудь обидеть или испугать! Да она и простой кошки испугаться может! Ну что же вы это, право слово!..       Союз болезненно проглотил скопившуюся слюну и нерешительно мял в пальчиках жёсткие удела, не смея взглянуть на саму лошадь, словно она была не простым животным, а каким-нибудь чёртом. Когда Маришка фыркнула от бездействия, малец отмер, вздрогнул и с какой-то надеждой впился большими глазками в мужика.  — Нет, простите… Мне строго-настрого запретили вам помогать, — вымолвил конюх, виновато поправляя старенькую фуражку на коротко стриженной голове. — Ваш батюшка наказал…       От подкатившей безысходности он тихо заскулил, с детской обидой сжимая проклятые поводья. Внутри всё давило, липло, горело и хотело вырваться наружу, но показывать свою слабость на людях — последнее, что будущий революционер будет делать. Только сверкающие глазки и поджатые губки выдавали его состояние.  — Давайте я вас хотя бы до ворот провожу… Покажу хотя бы, как идти рядом с лошадью надо… — неловко почесал шею Пётр Михайлович, всё также похлопывая сына монарха по плечикам.       За этим недолго, из окна второго этажа наблюдал сам Империя, облокотившись мутной головой о подоконник и глотая вино прямо из горла. В конце концов, последний раз он выпивал действительно давно, хотя для СССР это «давно» было лишь два месяца назад… Белоснежные крылья безвольно сникли и волочились по полу. Казалось, всё должно пройти хорошо, но мысли пестрили едкими вопросами, противоречащими его недавним словам: «А, если и вправду лягнёт? А вдруг разозлит он её чем-то… А, может, совсем забудется и потеряет сознание? Сейчас же довольно жарко… А поел ли он? Я даже не удосужился спросить об этом… Хорош отец, ничего не скажешь!». Ещё один глоток обжёг горло, а вид из окна загородила чёрная морда.  — Будешь осуждать потом… — сказал монарх и вяло побрёл к себе в кабинет под тяжёлый васильковый взгляд.       Мальчик сам не знал, когда перестал держать поводья и позволил лошади отойти от себя больше положенного, когда скованно осел на приятную тёплую траву и облегчённо выдохнул, утыкаясь носом в слабые колени. Какое-то время его виски пульсировали, но затем пришла маленькая леность и желание поваляться по земле, подобно псу… Через пару минут он таки посмотрел на животное, приносящее ему такой сильный дискомфорт: Марина мирно гуляла по полю, поросшему высокими зелёными колосьями, всяким клевером, одуванчиками и какими-то ещё цветочками, названия которых Союз ещё не учил. Солнце не стояло в зените, но всё равно нещадно палило, обжигая щёки. Спасибо Петру Михайловичу — фуражку свою одолжил — хоть нос не оползёт потом. По ярко-голубому небосводу плыли редкие перистые облачка. Летний ветерок играючи ласкал выпирающие бока кобылки, чуть-чуть развевал её гладкую, матовую гриву, пока её длинный, тонкий хвост обмахивал нежную шёрстку от блошек-смельчаков, решивших-таки вылезти на охоту в такой солнцепёк.       Ушли они недалеко, и дома хорошо просматривались с этого холмика.  — Отсюда только картины писать… — проговорил малец, засматриваясь на стены города, на разносортные домишки, пестрящие монотонными красками, на разные деревянные заборчики, на переливающиеся волны, созданные ветром в поле, а потом с той же опаской глянул в сторону лошади — так же ходит и щипает свои любимые колоски, — и упал в травяное море, скрываясь в нём с головой.  — Надеюсь, не убежит… — побольше натянув на лоб тёмную фуражку, будущий революционер подложил под голову руки и стал перебирать то, что выучил сегодня с утра-пораньше: когда и куда отправлялся тот или иной путешественник, что именно он открыл, какое произведение создал какой-нибудь писатель или поэт, какую картину написал «этот» или «тот» художник… И даже не заметил, как невольно стал засматриваться на несущиеся по небосводу облака и побольше прислушиваться в шелест жёстких конских волос, обивающих выпирающие бока…       Когда до чуткого уха долетело робкое ржание, мальчик чуть ли не подпрыгнул, резко поднимаясь с утоптанного местечка, сбрасывая с волос фуражку и с непониманием впиваясь карими глазками в фигуру лошади. Маришка выжидающе глядела в мальчишечье лицо и повторно заржала, тихо так, осторожно, словно мелкий чиновник хотел сообщить своему начальнику неприятную новость.  — Ч-Чего тебе? — обратно нацепив на головушку фуражку, неловко поинтересовался СССР, стараясь не смотреть ей в глаза.       Кобылка вновь тихо фыркнула и покачала головой, поворачиваясь в сторону мелкой речушки, что пролегала неподалёку.  — П-Пить хочешь? — скованно выговорил он, поднимаясь с травы и медленно следуя за ней. — И как отец с ней разговаривал?..       Мелкую речушку обрамляли редкие деревца и старые деревья, шурша листьями и ветками, а камыши напевали свою мелодичную песенку, чуть покачивали продолговатыми листьями и прикасались к цветущей ряске. Золотистый свет бегал по прозрачной, зеленовато-бронзовой водной глади. Где-то стрекотали насекомые. Где-то чирикали птицы.       Красивое и тихое местечко…       Марина подошла к бережку, потопталась, проверяя, не провалится ли она, и начала пить, не глотая прохладную жидкость, как коршун мясо, а спокойно и размеренно, широко раздувая ноздри. Тонкий хвост продолжал свою работу, скорее даже, механически.       Союз решил посидеть в теньке, всё ещё держась от лошади в сторонке. Ему уже начинала нравиться эта прогулка: кобылка не вредничает, мирная, не лезет, да и сердце, кажется, уже не так бьётся при её виде, хотя и постукивает…  — Может, всё не так уж и плохо? — у самого себя спросил малец, опираясь о кору зелёного старца, но тут же вздрагивая при повторном ржании. — А теперь тебе чего? — он опять подпустил лёгкое раздражение к голосу, и животное, которое привлёк мальчишеский голосок, повело ушами и вернулось к питью, словно поняв, что не нужно лишний раз лезть к будущему коммунисту…       А СССР впервые кольнула совесть: «Она же не пыталась тебя оскорбить, а ты так ей отвечаешь!».  — Тц, это всего лишь животное! — зашипел мальчик, натягивая фуражку на нос…       В тенёчке было так хорошо, что сын монарха умудрился придремать, а очнулся опять под тихое ржание. И опять он испугался, только в этот раз оттого, что не увидел лошадь. Нигде.  — Какого лешего? — подскочив на ноги, малец принялся звать кобылу, правда совсем неуверенно. — Эй… Маришка… Ты куда делась? Маришка!       Ржание донеслось до его ушей, только уже из-за холма… за другим берегом.  — Ты серьёзно? — то ли озадаченно, то ли раздражённо, то ли обречённо произнёс мальчишка, опуская плечи. — Как ты додумалась туда забрести? И почему не выходишь ко мне?       Всё ещё громкое, но уже робкое фырчание послужило ему ответом.  — Застряла, что ли?.. — под нос прошептал он. — Подожди немного, я сейчас к тебе поднимусь! — крикнул ей Союз, снимая с себя рубаху и штаны с фуражкой. — Непутёвая скотина… — поворчал он, заходя в прохладную воду. — С ней одна морока!..       На другом стороне повсюду росли густые камыши, частенько встречались ямы-ловушки, оставшиеся ещё с тех пор, как уровень воды в этом ручейке был куда выше нынешнего, да и сам берег был более илистым, из-за чего мальчик не сразу нашёл место, где смог нормально выйти из реки.  — Да чтоб тебя!.. — ругался он, когда уже в четвёртый раз порезался длинным, жёстким листом и едва ли не угодил в очередную малозаметную яму. — Первый и последний раз, клянусь…       Когда мальчишка таки взобрался на холм, то удивлённо уставился на Марину, стоящую с низко опущенной головой возле большущей коряги поваленного дерева. Рядом с её губами были маленькие кустики земляники, уже объеденные. А вот удела зацепились за потресканную и шершавую кору, попав поводом как раз в расщелину между веткой и старым стволом.  — На сладенькое потянуло, значит? — нервно усмехнулся СССР, понимая, что придётся подойти к кобыле очень близко…       Маришка виновато помахала хвостом и повела ушами, тихо раздувая ноздри.       Союза потрясывало от мысли, что лошадиная морда будет на расстоянии тетради от его рук, но звать на помощь конюхов… Его ж весь двор засмеёт!       Он потрепал себя за щёки, взлохматил волосы, даже прошипел что-то несуразное, и лишь после всего этого бочком подобрался к животному, что наблюдало за ним большими глазками. Мальчик не знал, наклонится ему или же присесть, не знал, что может разозлить её сильнее, поэтому раскорячился на напряжённых, пружинившихся ножках и издалека потянулся к уделам, но не получилось это отнюдь не сразу: каждый раз Маришка с интересом тянулась носом к мальчишеским пальчикам, а тот в свою очередь отдёргивал их, чуть ли не скулил в голос, судорожно выдыхал и пытался снова и снова, пока тёплые губы не коснулись-таки его кожи, вызывая волну холодных мурашек.  — Да, Господи-Боже-ты-мой, не подходи ты! Я не смогу тебя отвязать, если ты будешь под руку лезть! — со слезами на глазах выкрикнул будущий революционер, болезненно сжимая трясущуюся ладошку.       Марина сама испугалась такой реакции и дёрнулась, слегка мотнув головой, а затем вновь опустила её к земляничным кустикам, покорно выдыхая. СССР упал в траву и тихонечко всхлипнул — он опять повысил голос, и на кого! На какую-то животину, которая вообще его не понимает…       Кобылка тут же встрепенулась, навострила уши и попыталась позвать ребёнка.  — Отстань! — с обидой фыркнул Союз, утирая кулачком покрасневшие глаза. — Я отведу тебя домой прямо сейчас, и мы с тобой больше не встретимся! Поэтому… Не приближайся ко мне… — он с силой сглотнул, постарался поспокойнее выдохнуть и решительно рванулся к несчастной коряге, резко дёрнул поводья и даже отодрал с ними старую кору.       Маришка малость опешила и отошла назад, но затем благодарно кивнула и зафырчала.  — Всё… Пошли домой, — поёжившись, сказал мальчик, направляясь к речушке.       Кобыла послушно зашагала за маленьким проводником.       Спускаться с холма было посложнее, нежели взбираться на него: трава скользила под босыми ногами, неприятно пощипывая пятки, ухватиться при падении не за что было, да и ямы-ловушки никуда не делись… Поэтому, когда Марина с опаской фыркнула, оступаясь на одной кочке, СССР обернулся к животному, но неудачно ступил совсем рядом с ямой и соскользнул с холма. Содрав себе кожу на руках, коленках и груди, мальчик угодил лицом в илистый песок на мелководье, болезненно щурясь.  — Свезло, так свезло… — зашипел будущий коммунист, приподнимаясь на локотках. Все ссадины щипались огнём, да и на вкус ил не был приятным… — Угораздило же…       Тут же его взъерошенных волос коснулось что-то тёплое и мягкое, и некоторые прядки слегка оттянулись, словно их кто-то… Прикусил…       Мальчик с силой кинулся вперёд, быстро отползая от нависшей над ним фигуры.  — Пошла прочь, глупая скотина! — закричал он, обхватывая себя руками. На глаза опять навернулись гадкие слёзы. Подумать только: он лежал перед лошадью. Лежал! Она могла с лёгкостью затоптать его копытами или вырвать клочок волос! Для такого животного это ничего не стоило!..       Марина глядела на него с удивлением и беспокойством. В её медовых, тягучих глазах с продолговатым зрачком нельзя было рассмотреть привычного нам сочувствия, но вот было в них что-то тёплое, успокаивающее… Но только не для него. СССР не смотрел в её медовые глаза. Ребёнок натужно пытался восстановить дыхание и успокоить колотящееся сердце, сжимая себя трясущимися руками…       Союз не хотел помнить, как добрался до конюшен, вёл ли он Марину под узды или она сама шла за ним, что ему говорили взволнованные служанки по поводу сожранной кожи, когда он успел отдать Петру Михайловичу его фуражку… Вечер только вступал в свои законные права, день весело прощался с миром последними палящими лучами огненного светила, а мальчик как никогда хотел провалиться в тёмный, беспамятный сон. К сожалению, сделать ему так и не удалось…       Уже глубокой ночью к ворочающемуся в постели сыну зашёл отец.  — Союз, ты не спишь? — тихо поинтересовался монарх у комочка одеял, стараясь не шуршать перьями. — Ты ведь ничего толком и не поел сегодня… Вот, может, молока выпьешь… — стаканчик с белой жидкостью опустился на гладкую поверхность тумбочки.       Никакого ответа не последовало.  — Мне сказали, что ты содрал себе кожу… Она пыталась тебя укусить? — Империя не садился на кровать, не смотрел на одеяло, а просто стоял боком к закутанному мальчику, боясь как-то его задеть.       Тишину в комнате прерывало лишь одинокое дыхание РИ.  — Я… Поступил глупо… Прости меня, — после тяжёлого выдоха, проговорил мужчина, сжимая крылья за спиной.       Через несколько секунд сквозь темноту комнаты прорезался тихий голосок:  — Вы всё-таки выпили, отец?       Правитель вздрогнул от неожиданности, но потом отвернулся и сжал пальцы в кулаки.  — Ясно… — получив немой ответ, выдохнул мальчик. — Простите… Что не смог оправдать ваших ожиданий…       Российская Империя хотел уже возразить, но его опередили:  — Я обязательно выпью молоко… А сейчас… Можно мне побыть одному?       Отец повержено опустил плечи, чуть сильнее прижимая к ним белые перья, и послушно удалился, неслышно прикрывая за собой деревянную дверь лишь с одной мыслью: «Я снова допустил ошибку…».  — Товарищ, СССР! Вы бы взяли наконец лошадь, а то уже какие сутки пешком идёте… — бывалый солдат нагнал Союза, держа под узды хорошую гнедую кобылу.  — Лучше отдай её сёстрам. Пусть её чем-нибудь нагрузят и наших ребят от лишней ноши освободят, — холодно отчеканил коммунист, поправляя шапку-ушанку и закусывая зубами зелёный колосок…  — Что, опять не согласился? — уже после того, как командир ушёл далеко вперёд, спросил его приятель.  — И чего он так?.. Ума не приложу… — выдыхал солдат, поглядывая на кобылу, обивающую себя жёстким хвостом.       СССР никогда не садился на жёсткую лошадиную спину, не расчёсывал густую гриву, не подбивал копыта, и не собирался начинать, даже, если ему стали бы угрожать расстрелом или каторгой… Лучше уж загнуться на рудниках, чем терпеть взгляд этих глубоких, любопытных глаз.