Цвета Радуги

      — Милая, ты куда? — слегка встревоженно осматривая торопящуюся меня, спросила мама.       — В лес, медитировать.       Поскольку прошедшей ночи было недостаточно для конечного упорядочения в моей голове всех фрагментов мозаики, любезно оставленных одним человеком, я собиралась продолжить размышления на полянке, где вовсю цвели одуванчики — на удивление милые, хоть и жёлтые, растения, напоминавшие крошечные солнышки. По не ясной причине они были не яркого, режущего глаза цвета кислоты, напротив, когда я впервые присмотрелась к ним пару недель назад, меня поразила их мертвенная бледность, точно моё проклятие предупреждало о чём-то. Эх, напрасно я тогда не поверила этому чувству: Хэддок-Фурия свалился чересчур неожиданно.       — Хорошо, только к ужину вернись! — крикнули мне вдогонку.       — Обязательно!       Не покидало ощущение, что предстоящая беседа для обоих обернётся в нечто непредсказуемое и изменит нас навсегда; потому я неслась вперёд, спотыкаясь о мелкие камешки, набирая в обувь хрустящие крупицы то ли песка, то ли земли; я воображала, будто что-то сзади упрямо подталкивало бежать изо всех сил, или будто у меня выросли крылья, с которых иногда опадали белые, как хлопок, перья. Мне непременно следовало всё хорошенько обдумать и принять решение, ведь чем скорее я это сделаю, тем больше вероятность разобраться в происходящем окончательно. Однако, что конкретно я должна решить? В отношении чего или кого? Решить, имеет ли смысл бороться за прошлое, соединяющее с человеком из переписки? Пожалуй. Решить, кем я хочу быть для Иккинга? Определённо. Решить, кого из них мне выбрать? Вероятно, именно этот ответ ждёт шатен сильнее всего. И я тоже.       Почувствовать под собой бархатную поверхность, достать смартфон из правого кармана светло-голубой джинсовки, установить таймер на четыре часа и услышать звенящую тишину — всё совершалось на автомате. Не помню, сколько думала над заданными самой себе вопросами; не помню, какое умудрилась возыметь намерение; не помню, как окончился первый час, второй, третий. Не помню, почему так устала и когда заснула. Тем не менее, помню, как раздалась монотонная мелодия, а я легко позвала того, кого прежде ненавидела:       — Иккинг, ты где?       Где-то слева зашуршали ветки, являя моему неполноценному зрению парня, чуть содрогавшегося и прятавшего проступающие слезинки, прозрачные и мерцающие на свету. Мы с ним похожи.       — В одиночестве, — горестно изрёк он.       Я подскочила и накинулась на него, сгребая в охапку, сжимая настолько, насколько позволяло испереживавшееся тело. Не хочу ни в чём сомневаться, не хочу заниматься самоанализом, не хочу впадать в рефлексию. Не хочу быть за гранью этого момента, этих объятий, этих слов:       — Отныне ты не одинок.       — Также, как и ты.

***

      — Ты плакал.       — Мужчины не плачут.       — А я говорю, что плакал.       Кажется, целая вечность минула с того немого объяснения наших душ. Мы около получаса спорили о самом безобидном, что смогли придумать два ума, испытавших весь шквал эмоций, кои за семнадцать лет не испытывали. А спорили мы о том, умеет ли мужской пол плакать. Точнее, плакал ли Иккинг минут тридцать назад, или «это всё твои фантазии, Хофферсон,» — как молвили уста одноклассника.       — Лишь женщины подвержены подобным глупостям.       — Разве я плакала полчаса назад? И только посмей сказать, что я не женщина.       — Не посмею, миледи.       Под сенью дубравы, на лоне природы, мы забывали свои заботы. Должно быть, мама волнуется, отчего я столь долго медитирую. Должно быть, Хэддок живёт поблизости с приёмными родителями, которые волнуются не меньше, если не больше.       — Почему ты не упоминал о своих родителях? — распахнула доселе закрытые очи и слегка дёрнулась в кольце юношеских рук. — О приёмных родителях.       Он молчал. Затем ответил шутливо:       — Не припоминаю, чтобы Астрид или моя интернет-подружка этим интересовались.       Глянула устрашающе и со всей серьёзностью. Для пущей убедительности выбралась из объятий.       — Про маму я говорил вчера,  — спустя продолжительное молчание, напомнил зеленоглазый. — А отец умер, когда мне было тринадцать.       Ветряные порывы свистели в ушах, листья перешёптывались меж собой, обсуждая последние новости и передавая вести лесным жителям. Собеседник отвёл взгляд. Услышав нечто горькое из прошлого друга, в особенности если это про смерть близких людей, я должна утешить его, верно? Ком подступил к горлу, и слова не стремились извергаться наружу.       — Хочешь навестить Черри? — я утвердительно качнула головой. — Он тоскует по тебе.       Знаешь, в твоих изумрудных глазах, слабо сверкнувших из-за отражения ими солнца, видно тоску.

***

      — Добрый день, мисс, — приветственно улыбнулась женщина в халате с геометрическим принтом.       — Д-добрый, — ответила я, рассудив, что Линда меня не запомнила, ибо через неё проходили жильцы аж двадцати пяти этажей, а я средь них ничем не выделялась.       — О тебе много рассказывали, Астрид, — пропустив Иккинга внутрь, она добавила: — Твоя мать, в особенности. Рада, что у такой прекрасной женщины есть не менее прекрасная дочь, которая, к тому же, дружит с моим сыном, — скорее для себя отметила говорившая.       — Я тоже рада, — прошептала я, однако слова от собеседницы не скрылись, вызвав её одобрительный кивок.       Линда мотнула рукой, приглашая присоединиться к сидевшему на чёрном, на вид бархатистом диване. Сама она расположилась в кресле, обтянутом подобной материей.       — Как насчёт перекуса? Я испекла вишнёвые кексы, будете? — спустя пару минут молчания сказала хозяйка дома.       Иккинг отреагировал весьма категорично:       — Мам, я брал у Астрид ручку, мне нужно её вернуть, вот и всё. Никаких кексов: не хочу задерживать подругу, — выделил он последнее слово и увлёк за собой, оставив Линду, да и меня, анализировать произнесённое.       Деревянный пол. В дальнем углу пылится гитара. Горшочек с лавандой, тёмно-лазурное покрывало, свёрнутое в ком, малахитовая обложка книги, размещённой с её собратьями на полке из тёмного дерева, медовая статуэтка скрипичного ключа (Ночная Фурия упоминала, что в двенадцать получила первое место на школьном конкурсе гитаристов) — элементы цветного витража. Раньше мир не был таким красивым, красочным, живым.       Полагаю, однажды я расскажу тем, кто помог мне приблизиться к избавлению от проклятия, об его существовании. Однажды это произойдёт, и мир станет ещё ярче.       — Прости мою маму, её иногда заносит, — сконфуженно произнёс Иккинг, потерев затылок.       — Ничего, с моей мамой и не такое бывает.       Из под вороха одеял показалась ярко-оранжевая голова. Лисёнок, зевнув и потянувшись, спрыгнул с кровати и зашагал мне навстречу. Мех коснулся джинс, но я всё равно почувствовала ласку, которой со мной делились.       — Черри похож на рыжего котёнка.       Иккинг, перебирающий кипу папок и бумаг на столе, угукнул; уже забравшись под стол, он зашуршал какими-то пакетами, завозился с замком рюкзака, раскрыл несколько коробок.       — Кажется, нашёл! — победно вскинул руку с многострадальной ручкой.       — Можешь оставить себе. Она мне больше не понадобится.       Дверца шкафчика, который находился слева от стола, приоткрылась и приняла предмет, следом захлопнув пасть.       — Помнишь выпускной Дагура? — вдруг раздался баритон, разрезавший тишину.       — Помню. Тогда ты вёл себя странно. Об этом хочешь поговорить?       — Да. Астрид, не знаю, как считаешь ты, но я не могу быть тебе другом.       Я отшатнулась, спиной ощутив неожиданно прохладную дверь. Снова бросает? Что же я, чёрт подери, сделала не так? Слова встали поперёк горла. Почему я не в силах на него злиться?       — Давай встречаться, — мысленно прокрутив фотоплёнку того дня, выпалила я.       До той секунды любовно рассматривавшая ворсинки на ковре, посмотрела прямо в зелёные глаза, выискивая отклик.       — Только если ты будешь сверху.       Иккинг настиг меня, схватил запястья, сильнее вжимая в дверь. Сперва он, будто заново, изучал черты лица, цвет глаз, каждый изгиб тела, каждую складку на одежде. Затем провёл пальцами от скулы до губ, сосредоточив взгляд на последних. Не выдержав, я подалась вперёд, соприкасаясь с его губами. Холод сменился дрожью, распространившейся с пят до ушей. Жарко. Языки сплелись. Я никогда не целовалась, но этот поцелуй в сто крат лучше, чем я представляла в своих мечтах об отношениях с парнем, когда мне было шестнадцать. Наконец-то я всё поняла.

***

      Июль всегда ассоциируется с жарой. Подавляющее большинство людей в эту пору желают спрятаться от палящего солнца в квартире с кондиционером, параллельно попить освежающих коктейлей или морсов из ягод и глянуть старенький американский мюзикл. Я выхожу за рамки сразу по всем параметрам. Во-первых, потому что лежу не на диване, а на земле, хоть и около лесного озера, заменяющего охладительный прибор. Во-вторых, поблизости из напитков только вода, нагретая чуть выше комнатной температуры. Ну, а в-третьих, вместо фильма с танцующими подростками у меня драма о семнадцатилетнем парне, забывшем дома гитару.       — Иккинг, успокойся. Нам и без твоей гитары есть чем заняться.       — Ты ни разу не слышала, как я играю, — констатировал он.       — Большая потеря, — саркастично отметила я. Хэддок показательно оттопырил нижнюю губу, а потом отвернулся к озёрной глади, словно высматривая там рыбу. — Слушай, не обижайся: я же несерьёзно говорю.       — Я знаю.       Он обернулся, мигом сграбастав меня в крепкие объятия и впившись в мои губы. Общепринятый способ затыкания девушек, значит. За те двадцать дней, как мы встречаемся, я усвоила одно: целоваться с Иккингом настолько классно, что я готова насильно изводить его, лишь бы он претворял этот способ в жизнь.       Когда же я решилась «попробовать латте»? Когда при первом визите Хэддоков, в спальне, осознала, что могу потерять своего друга. Период, когда Фурия был мне самым дорогим человеком, давно остался в прошлом, вытесненный новеньким, который ненароком обидел мою лучшую подругу. Общение с Иккингом заменило общение с Фурией. Я не нуждалась в поддержке от Фурии, но нуждалась в однокласснике, сама того не понимая. И я вспомнила всё, что пережила с Иккингом: те дополнительные по биологии, где он меня подтягивал, ту стену, где он поцеловал в щёку, ту подворотню, где спас от Сморкалы, что в любой миг накинулся бы по указке Ванессы, и привёл в чувство. Те тёплые объятия на крыльце, ту искренность, июньские кометы. Всё встало на свои места.       Позже я узнала, что Иккингу было известном о моём блоге и нашей переписке с самого начала: меня выдал голос. Стало стыдно, ведь голос Фурии я не помнила. Однако я нисколько не жалею, что сложилось именно так, ведь отныне мы не одиноки.       — Съедим вишнёвых кексов? — разорвав поцелуй, спросил он.       — Как бы я ни училась их печь, у твоей мамы они получаются лучше, — усмехнулась я, бросив мимолётный взор на выпечку с красным, точно лепестки розы, подаренной Иккингом на первом свидании, джемом и маленькой вишней на верхушке.       — В таком случае я должен сказать, что у нас впереди целая жизнь, не так ли?       На сей раз рассмеялись мы вместе, а Черри довольно мурлыкнул, предвкушая долю, что ему перепадёт.