Keeping love again

Sunrise Avenue – Welcome to my life

Когда Ки говорит, что ему надо побыть одному, Джонхен уходит в их с Тэмином комнату и появляется через минуту со связкой ключей. Он знает, что Ки опять закрылся ото всех и теперь лежит на незаправленной с утра мятой постели и кусает подушку. И как бы плохо ему не было, какая бы злость его не пожирала от «опять ты влез в мое личное пространство», Джонхен все равно придет и будет преданным псом охранять его, пока репер не успокоится. Кибом вздрагивает, когда слышит звуки двигающегося ключа в замочной скважине, вскипает и в сотый раз клянется поменять замок или выкрасть ключи у Джонга и утопить где-нибудь. Глаза бегают по свалке вещей, ища что потяжелее, а белая рука уже тянется за сумкой – та оказалась на комоде, твердая, с острыми углами, - но запястье перехватывает большая ладонь, грубая, готовая сжать так, что захрустит и не разогнется. Кибома это злит еще сильнее, но он лишь кусает щеку изнутри и поднимает на Джонга взгляд мученика-гордеца. Джонг, привыкший и «избитый» этим ни по разу, игнорирует вздутую вену на виске, напряженную кисть и само состояние одногруппника, сжавшегося так, будто сейчас набросится и вопьется в горло. Он рефлекторно тянет на себя белую кисть, рефлекторно стискивает зубы, когда короткие ноготки царапают его кожу. Гладит спину недовольного Ки тоже рефлекторно – снизу вверх, медленно, не задерживаясь на пояснице – знает, реперу это не нравится. Ему вообще много чего не нравится, думает Джонхен, хмурясь: Кибом опять капризничает и пытается оттолкнуть его. Джонг лишь упрямо молчит. Терпит, когда короткий ноготок опять проходит по кисти, оставив красную полоску. После Кибома у него кожа всегда располосована, но Джонг продолжает возвращаться снова и снова, вторгаться, разгонять тучи, создавать, как он однажды сказал, «у моря погоду», потому что какой смысл ее ждать? Никакого, отрезает Джонхен, когда в прошлый вторник Ки пытался пнуть его, но был пойман за ногу и повален на кровать, где долго брыкался, но успокоился, усыплённый нежными поглаживаниями по спине. Сейчас же Кибом совсем на пределе, Джонхен чувствует это, но убегать и в этот раз не собирается. Челюсть напряжена – опять же, рефлекторно, - если сейчас сказать хоть слово, в ответ последует десять от Ки, уже на повышенных тонах, колких, ранящих глубоко и больно. Репер потом будет жалеть, терзать себя, бледнеть и худеть, но извиниться не сможет. Кибом в руках Джонхена не сдерживает себя, все актерские способности вмиг улетучиваются, остается истинная оболочка, настоящий Кибом, который не будет поправлять прическу у каждого зеркала и который любит плотно поесть на ночь и поиграть с Минхо в приставку. Когда Джонг узнал об этой стороне Ки, а это было задолго до их блистательной славы с кучей денег, фанатов и таким же отсутствием времени, то понял, что хочет всегда держать его рядом с собой. Даже когда Ки отбелил кожу и волосы, а его гардероб запестрил яркими цветами, Джонхен продолжал видеть в нем теплого и родного человека с темными руками. На Ки сейчас черная растянутая кофта, на голове – революция, на лице ни грамма мейка. Джонхену кажется, что бардак в голове его возлюбленного куда хуже, чем в его комнате. Сам репер, - продолжает свою мысль Джонг, жмурясь от новой полосы на руке, - идеально вписывается в свой интерьер, точно под себя его создал. Обертки от еды – Кибом опять устроил ночной перекус – около кровати, скомканные изрисованные листы, мятая одежда, нижнее белье – трусы от Calvin Clein висят на кровати. Джонхен улыбается, все же хаос и Ки – это взрывное, фантастическое сочетание, сводящее его с ума и возвращающее с хлопко́м на землю, бьющее в голову до разноцветных слепящих шариков. Ки и хаос – это второй шекспировский образ, который Джонг полюбил. Бывает, что вокалист стыдится своей любви. Это странно и неправильно, - считает он, - что я не люблю Ки просто за то, что он есть. Джонхен любит Кибома неправильно. Любуется им из-за угла, когда тот летает по кухне со сжатой в кулаке ложкой, когда разваливается на диване после ужина и закидывает ногу на спинку. Джонг в восторге, когда Ки смывает с себя косметику и натягивает широкую домашнюю одежду. Стопка фотографий домашнего Кибома хранится за шкафом, уже покрытая пылью, – не удается ее посмотреть наедине: то Тэмин будет лезть, то еще кто-то придет, то страх, что на потолке скрытая камера. Но само состояние эйфории оттого, что эти фото есть, уже успокаивают и подгоняют кровь к щекам. Чувство, испытываемое после объятий с ненакрашенным репером в широкой кофте, Джонг приравнивает к любви, которая есть, но дана не каждому. Что-то вроде любви тех людей, которые женаты уже третий десяток – не ново, но горячо любимо. Но Джонхену стыдно. Потому что есть еще один Ки. Ки-хаос. Ки-хаос и домашний Ки не могут существовать вместе - это вокалист точно знает. По блеску в глазах он безошибочно определяет, с кем имеет дело. И когда появляется Ки-хаос, кровь отливает от щек и ударяет в пах. Такого Кибома, похожего на зверя, хочется приручить, надеть ошейник и сделать своим. Наблюдать, как он сопротивляется, мечется, ломается, оголяет клыки и когти, как пытается ударить побольнее и впиться в мягкую шею. Он невероятный, не из мира сего, он – демон. У Джонхена, как у любого творческого человека, есть свой мир, и Кибом с его острыми ноготками врывается туда и рушит все подряд, не жалея, безжалостно. А Джонгу это нравится, и он продолжает раз за разом впускать с свои фантазии с песнями, мелодиями и идеалами хаос, воплощающий в реальность темную сторону этого мира. Джонгу стыдно перед Кибомом. Потому что это неправильно – любить одного размеренно и тепло, а другого горячо и ярко. Неправильно. Но Джонхен не может ничего с этим поделать, морщится от прикосновения воздуха к багровым полосам на руках и ждет, когда Кибом забудется и позволит надеть на себя ошейник. Их обоих ожидает что-то незабвенное. Хоть разум Ки и был залит и мутился, как грязь в воде, он все равно думал, что в следующий раз Джонг может не прийти. Что его тело, твердое, теплое, не будет, как сейчас, терпеть его острые ногти и удары – в мужском белом кулаке достаточно сил, чтобы оставить синяки. Поэтому Кибом в руках Джонга ведет себя парадоксально, льнет и отталкивает, кусает щеки с внутренней стороны, сжимает челюсти – только бы не открыть рот. Остатки разума говорят, что он поступает верно, что стоит разжать зубы, и весь поток, накопившийся за месяц, выплеснется и накроет… Ки будет жалеть, но не извинится, и до следующего месяца царапин на душе станет вдвое больше, если Джонг вовремя не объяснит, что не злится. Без слов. Джонг в шутку называет депрессивные дни Ки «этими днями». Даже календарик завел. Шутник недоделанный, ответил на это Кибом, не поняв, что Джонхен сделал это в серьезных целях. Удивительно, но он почти не подводил. Из месяца в месяц, один-два дня дверь в комнату Кибома захлопывается, и Джонг идет за ключами. Пока ключи звякают, Джонхен думает о том, как его одногруппник будет упрямиться в этот раз, как потом снова не сдержится, набросится и упадет с ним на кровать яростным хищником. Бардак пополнится футболкой с сырым плечом и мятыми штанами. А после, когда их обоих уже будет клонить в сон, Кибом попросит открыть окно: знает, что в его состоянии Джонг не посмеет ему отказать. Комната наполнится прохладой, и Ки уснет с улыбкой – ему нравится засыпать в холоде рядом с теплым вокалистом, покрытым мурашками. Джонхен же будет ежиться и перетягивать одеяло на себя. А утром Кибом, по привычке, поднимется раньше и пойдет в холодный душ. Вода остудит опухшие веки и красные пятна на шее. Ки знает, что, если потом сделать воду потеплее, лицо посвежеет и не оставит и следа от трехчасового сна. После репер вернется в неубранную комнату с открытым окном и увидит, что ветер разбросал неудачные эскизы по углам. Поворчит, мотнет головой и подойдет к полке. Покрутит ключи и, плюнув, бросит обратно и вернется в остывшую кровать к теплому Джонгу. Джонг считает, что любить Ки-хаоса – неправильно. Ки считает, что Джонг ненавидит его внутреннего монстра. Очаровательная тайна, которая так и останется тайной.