Уфа 2040

Через пустые решетки огромных окон первого и главного этажа дул приятный теплый ароматный ветерок. Во дворе во всю цвел чубушник. Чай из него получается не очень вкусный, но какой-то уютный. На добычу листьев и цветов для всяких вкусных напитков обычно отряжали Вождя. А он брал с собой маленького Гарика. Листья лёгкие, даже ребенок может нести. И вдвоем работать легче. Вождь был веселый. Не постоянно беспричинно улыбчивый, как Чингиз. А задорный, юморной. Очень образованный. Сам все время что-то рассказывал, пел или шутил. Над его нарами был приклеен к стене пожелтевший рисунок, изображающий толстого черно-розового жука. Стихи на картинке Гарик не мог до конца прочесть и Данил сам его научил. «В этом бренном мире счастья не ищи. Как отступит вирус – налетят клещи!» Это был первый настоящий урок, усвоенный мальчиком из литературы. Красивые были стихи и печальные. Кто знает, может их Салават написал, а может сам Вождь. Он все время учил мальчика старинным песням и стихам, рассказывал про жизнь до катастрофы. Так все в клубе делали, но Данил был какой-то особенно интересный рассказчик. Он знал сотни сказок, охватывающих всю историю человечества, а так же ролевой легендариум. Если Сигурд был знатоком эльфийского и скандинавского эпоса, то Вождь развлекал юного собеседника произведениями попроще. Хотя оба они грешили чрезмерным употреблением отживших слов и понятий. Гарик стеснялся переспрашивать, когда чего-то не понимал. Так он, к примеру, долго думал, что свинья и хрюшка это разные животные. А вообразить антилопу, да ещё и золотую, уже не мог. Представлял корову. В рассказах Сигурда преобладали взрослые герои. Вождь отдавал предпочтение историям с детьми в главных ролях. Маугли вот, тоже не голодал. Жил в стае. Совсем, как Гарик. – Ты рану самогоном промыл? – тревожно поинтересовался Вождь, разглядывая покрасневшую кожу. Гарик уверенно кивнул. Хотя ничего не промывал. Так спать пошел. Самогон в клубе водился в изрядном количестве. Его тоже деревенские делали. Была ещё аптека поближе, в женском монастыре. Оттуда приезжал в «Дружбу» настоящий спирт. Для мальчика оба напитка были отвратительны. Как будто пьешь или льешь на рану жидкий огонь. Поэтому он часто филонил. Избегал болезненной дезинфекции и скрывал простуду. Один раз только, позапрошлой зимой, Сигурд насильно напоил его спиртом, когда Гарик во время рыбалки баловался и провалился под лед. Но если бы мальчика спросили, что он предпочитает, он бы выбрал смерть от простуды. С тех пор, когда он видел пьяного человека, проникался к нему сочувствием. Надо же, как он болеет! Сам добровольно принимает внутрь этот отвратительный горький антисептик! Из-за отсутствия в окнах стекол, летом пьяные или просто злые мужчины и женщины заглядывали в окна. Могли что-то бросить внутрь или просто громко крикнуть. Гарик первое время пугался, потом привык. Решетки узкие, даже ребенок, и тот не каждый протиснется. А осенью все окна закрывали деревянными ставнями до самой весны. «Дружба» обитала на окраине Уфы. Невдалеке проходил Трактовый торговый маршрут. Спуститься в ближайшую деревню можно было по длинной мощеной камнем дороге позапрошлого века. На пути встречались бандиты. Грабить городских прохожих смысла не было. Многие живущие в подвалах люди ничем не могли откупиться, кроме работы. Да и ту часто делали неумело и неохотно. А вот покупатели, спешащие на рынок, это другое дело. Все они что-то несли на обмен. Тут можно было разжиться чем-то получше, чем капустный кочан. Хотя и капуста тоже доход, когда есть нечего. Деревенские со своими курятниками, загонами и ухоженными грядками были особенно лакомой добычей. В свою очередь жители села Нижегородка, бывшей когда-то частью города, быстро смекнули, что еда теперь вроде нефти. Новая мировая валюта. Выставили на дороге охрану, захватили один мост, ведущий в пригород, а второй и вовсе разрушили. Да так, что он никакому восстановлению больше не подлежал. Заложили камнями, мусором и битым стеклом все тропинки и организовали что-то вроде удельного княжества. Воровать в Нижегородке стало затруднительно. Гарик был там много раз. В базарные дни на площади недалеко от церкви можно было купить все, чего душа пожелает. Начиная от крупной клубники и терпкой смородины, заканчивая огромными шматами копченого сала. Со стороны казалось, что Нижегородка ни в чем не нуждается. Но подростки, молодые мужчины и женщины достаточно часто приходили в «Дружбу» на занятия. Боевые искусства и лучная стрельба тоже были ходовым товаром. Не хуже свежих овощей. К тому же «княжество», хоть и было достаточно густо населено по сравнению с Уфой, а все же и там не хватало рабочих рук. Старые, пустые или сгоревшие дома покойных соседей-пьяниц давно уже снесли, их участки распахали и засеяли. С высоты ближайшего холма Нижегородка выглядела накрытой лоскутным одеялом. Все это нуждалось в прополке и рыхлении, в поливе и охране. Марвина часто звали туда, чтобы пострелял ворон. Дикие птицы были настоящей грозой полей. За это специально для «Дружбы» сеяли горох, чечевицу и фасоль. На самом деле в клубе занимались со всеми, кто приходил на уроки стрельбы или единоборств. Другие подростки, тоже голодные и часто озлобленные, хотели найти себя в городских бандах. А для этого мало было обладать плохим характером. Читать им мораль никому и в голову не приходило. Новые времена породили новые отношения между людьми. Но почему-то в «Дружбу» больше не брали детей насовсем, как Гарика. Все ученики со временем покидали стены клуба. Но получив хорошее по меркам современной Уфы образование они не теряли связи с преподавателями. А попав наконец в банду, вовсю нахваливали Сигурда, Марвина, Чингисхана и Вождя. Репутация у клуба была хорошая и знатные бандиты их не трогали. Наоборот, эти приезжали в клуб специально. Посмотреть, чем живет школа боевых искусств «Дружба». Не надо ли чего. Не оказать ли какую помощь. Они пили ароматный чай, послушно отказывались от самогона. Одобрительно осматривали белые стены, подметенный двор. Хорошие нары в чистой спальне, сделанные из магазинных кроватей, покрытые красивым качественным бельем. Чингиз сам несколько раз ездил за толстыми одеялами и дорогими простынями в Икею. Когда мор уже был в самом разгаре, в клубе закончились спальники и прочие большие тряпки. В них, как в саванах, отвозили в умиральницу первых покойников. Без покрытия трупы не принимали. Сначала. Потом-то уже некому было даже имя записать. Тела складывали в коридорах больших зданий, на крышах, а чашах бассейнов. Утраченные запасы текстиля пришлось пополнять разграблением огромного магазина. К тому времени все городские торговые павильоны уже были выпотрошены подчистую. На фоне всеобщей паники и депрессии, голода и надвигающейся смерти мало кто думал о подушках и матрасах. Даже Сигурд тогда ругался. Ни сегодня завтра в клубе одни тараканы останутся, а Чингиз тащит в дом всякое барахло. Нормальные люди аптеки обносят, а этому подавай чистое белье! Некоторые из бандитов приводили на занятия собственных детей. Хорошо одетых, откормленных. Иной раз даже слишком. С одним из таких воротил, у которого было аж восемь мальчишек разного возраста от пяти жен, у Сигурда завязалось что-то вроде приятельских отношений. Вадима Закировича даже приглашали на клубные праздники. Человек он был тактичны и начитанный. У него был собственный исторический костюм, он охотно плавал на корабле, ходил на зимнюю рыбалку и вообще вел себя достаточно пристойно. Глядя на него невозможно было представить, что он встретил эпидемию, сидя в СИЗО. Высокие белые стены местами разрушенные, местами сохранившие обрывки колючей проволоки, все ещё можно было увидеть возле заброшенных деревянных бараков в тополином лесу. Рядом со старым заводом, который тоже превратили в умиральницу. Только толстые тюремные стены спасли Вадима и таких, как он, от заражения. Сам он сидел по «экономической» статье. Гарику объяснили, что это не то же самое, что сидеть за убийство. Не уголовное преступление. «Хитрый татарин» не убийца, он вор. Да и не сидел он вовсе, а так, под следствием был. Сейчас то, за что ему грозило пять лет, уже и преступлением-то не считается. Вадим Закирович жил неподалеку. За Телецентром. В огромной усадьбе, собранной из разных коттеджей. Там он тоже все огородил частоколом и колючей проволокой. Видимо, так ему было привычнее. Владения его стояли на обрыве, из окон открывался вид на реку. А у самого входа гостей встречал внушительный памятник из дерева. Единственного доступного сейчас скульптурного материала, не требующего особых навыков и оборудования. Памятник этот был поставлен милиционеру, который когда-то открыл в СИЗО все камеры и выпустил голодных заключенных. Природа сама должна была выбрать, кому жить дальше. У Вадима с Сигурдом, как ни странно, нашлось много общего. Они оба любили читать, были почти ровесниками. Оба любили детей и охотно с ними возились. Оба находили какой-то смысл в старых песнях. Иногда, уставший от праздничной суеты Гарик слышал, как под окном они вдвоем тихонько хрипло завывают: «Играй, как можешь сыграй. Закрой глаза и вернись. Не пропади, но растай, да колее поклонись.» Наверное, когда ему перевалит за шестьдесят, он тоже начнет получать удовольствие от таких стихов. ЕСЛИ перевалит. До шестидесяти мало кто доживает. Иначе, где же все старики? Ушедшие на встречу с Андреем мужчины должны были возвратиться под утро. К этому времени рану Гарику запоздало промыли и перевязали. Вождь заварил ему чаю с ромашкой. Это от воспаления. Хотя на взгляд мальчика напиток уже пора было лить непосредственно на рану. Пока ещё ленивая вода медленно дотечет до коленки! А нога болит уже сейчас. На его вопросительный взгляд Данил пообещал на завтра баню. Второе по частоте применения после самогона средство. К бане нужно было отдельно готовиться. Летом хорошо, можно прямо на берегу реки мыться, а потом в прохладную воду нырять. Зимой труднее. Индейская баня была тесновата для всех. Приходилось париться по двое. Нырять в обжигающую зеленоватую речную воду в проруби, а потом с мокрой головой долго подниматься на гору. Мимо концертного зала в клуб. Да ещё зимой приходилось дорогу расчищать. Или брать с собой яркие толстые лыжи с кожаными петлями для валенок. Зимой Гарик мыться не любил. Но его обычно никто не спрашивал. Вшей ему выводили всем клубом и больше на его сознательность не рассчитывали. Уже светало, когда мальчика разбудил знакомый стук и голоса. Чингиз о чем-то переговаривался с Сигурдом. Оба они были чем-то встревожены. Знакомого алюминиевого ковша при них не было, подношение Андрей принял и оставил у себя. Взамен он передал небольшую коробку патронов. Собственно, в них-то и была его нынешняя беда. В «Фениксе» накопилось очень много всякого скарба, которым Андрей никогда не пользовался. Все это он помаленьку менял на еду, ткани и нужные ему инструменты. Оказалось, что патронов у него целый арсенал. По нынешним меркам хозяин клуба был миллионером. К сожалению, патроны интересовали окрестных бандитов не только в качестве денег. На клуб начали потихоньку совершать набеги, от которых все труднее становилось обороняться. И как всякий обеспеченный человек, Андрей предпочел не рисковать жизнью, а улучшить свои бытовые условия. В частности, покинуть Уфу и перебраться на юга, подальше от жадных деревенских менял, бандюганов, маленьких воришек, студеной зимы и дождливого Уфимского лета. В обмен на половину своих патронов он требовал у Сигурда его корабль. Как Андрей собирается плыть на нем в одиночку, никто из «друзей» не представлял. Драккар, построенный по старинным чертежам, требовал для своего передвижения хотя бы шесть человек команды. Стало быть, в «Фениксе» снова кто-то занимается. Отдать судно значало остаться без рыбы и свободы передвижения по воде почти на год. До постройки нового корабля. А патроны, хоть и заменяли частично деньги, хранились уже больше двадцати лет. Тут нужно было подумать. Обмен не выглядел таким уж выгодным. – Что-то ты мне не нравишься, – обернулся Чингиз к Гарику, который выполз из спальни, чтобы выпить чаю, – вялый. У тебя, часом, не жар?