Уфа 2040

– Заснул что ли? – Чингиз коснулся его плеча, – гляди, костер заспишь! Гарик мотнул головой. Не спал он вовсе! Просто засмотрелся на алеющие в огне камни. Раскаленные, они сияли и переливались. Дрова потрескивали. Словно живые, дышали то черным, что желтым. Над огнем поставили треногу. В подвешенном на закопченном крюке котле уже начинала пузыриться мутноватая речная вода. Все этим вечером было ему приятно. Розово-алый закат пробивался в нежно-голубом небе. А по синему вечернему простору над головой плыли маленькие белые облачка, похожие на поляны воздушных летних одуванчиков. Птицы тихонько перекликались где-то над головами снующих вокруг костра мужчин. Все они неторопливо занимались каждый своим делом. Чингиз стирал. Бултыхался далеко от берега в темной воде Вождь. Марвин осторожно отгребал из костровища золу, чтобы после использовать её в качестве мыла. А Гарику поручили подбрасывать в огонь короткие кривые поленья. Рубить дрова самому мальчику ещё не приходилось. Сил таких не было и сноровки. Топор, когда он ломался, приходилось долго ремонтировать или нести на починку в деревню, к кузнецу. Такими богатствами, как топоры, цепные и двуручные пилы, всяческие ножовки и лобзики, оставшиеся от прошлой жизни, никто не разбрасывался. Но когда Гарик что-то ломал, его не ругали и не наказывали. Всякое бывает. Он же не нарочно. Зимой, когда дел было меньше, а темнело рано, всем клубом ремонтировали, точили и всячески ухаживали за инструментами. В это же время занимались ремонтом клубных велосипедов и самокатов. Летом же, когда трава на бывших газонах вырастала по пояс, и в пору было заводить в клубе корову или кроликов, чинили санки. Светлые металлические полозья предательски ржавели у всех бывших в употреблении саней. Начиная от стареньких, ещё «советских», с самодельным деревянным верхом, и заканчивая «новыми». У новых был треснувший пластиковый прямоугольник с красивой картинкой, на который медведь улыбался маленькой девочке с огромными, неестественно круглыми глазами. Когда из клуба уходила Дашка, её почему-то пугали медведем. А чего его бояться? Вон он какой, веселый и добрый. Как Сигурд. Улыбается, как Чингиз. Гарик бы не отказался с таким медведем познакомиться. Из клуба уходили дважды. Один раз, года четыре назад, ушел полуслепой оружейник Мартин. Как его звали до катастрофы, Гарик не знал. Он даже не мог представить, как тот выглядел. Ему рассказывали, что Мартин носил длинную бороду, черную кожаную куртку и темные очки. Когда-то давно ему выстрелили в глаз из игрушечного пистолета и зрение уже не восстановилось. Тем не менее, оружейник пережил мор, голод и уличные битвы за кусок сырой кошатины. Помогло ему в этом умение точить железо и делать из игрушечных пистолетов «пожизневые». А потом и с настоящими ружьями, винтовками и пистолетами проблем не стало. Кто-то разжился на складах, кто-то в оружейном магазине. Кому-то свой пистолет любезно одолжил покойный солдатик. Мужчину переманили в какую-то банду. Что с ним стало, никто не знал. Быть может, он даже умер. Они с Сигурдом были ровесниками. Болезнь, выкосившая человечество, никуда не делась. Старики продолжали болеть и умирать рано. Иногда умирали и молодые. Только детей смерть от этого недуга обходила стороной. Дашка уходила, когда Гарик уже пришел в клуб. Никакого запасного имени у женщины не было. Маленького роста с очень белой кожей старушка лет пятидесяти, такой её запомнил мальчик. Седые длинные волосы она собирала в неаккуратный лохматый хвост на затылке. Работала за двоих и все время ворчала. В клубе у неё не было отдельной комнаты, женщина спала вместе со всеми в общей спальне. Временами у неё случались приступы меланхолии и она подолгу сидела одна на берегу реки, глядя на воду. И, хотя окружающие утверждали, что смотреть на воду, огонь и выдачу зарплаты можно бесконечно, Гарик воду разглядывать не любил. Одно дело, когда по черной реке плывут огромные грязно-белые льдины. Все разные, как облака. Тут хоть есть, на что смотреть. А спокойная гладкая летняя вода, ну что в ней такого? Одна скука. Вот после одной из таких медитаций на бетонной набережной Дашка и начала собираться. Взяла с собой самый лучший рюкзак, самый толстый спальник. Чуть-чуть вяленой козлятины, понемногу каждой имевшейся в наличии крупы, и почти половину клубных запасов старинных консервов. Как Марвин и Сигурд ни божились, что к следующему году насушат ей нормального мяса, как ни уговаривали, женщина осталась непреклонна. Прихватила свой арбалет с болтами, сунула за пояс пистолет, бросила в рюкзак две коробки патронов. Без спросу и объяснений сунула за голенище черного высокого ботинка охотничий нож. Она имела на это право. Ножи, все до последнего, что в «Дружбе» были, женщина сама из оружейных и хозяйственных магазинов натаскала. – Мы тебя чем-то обидели? – допытывался Вождь. – Просто больше не могу здесь, – пожала плечами Дашка, – по Айгиру соскучилась. – Дался теме этот медвежий угол! – ворчал Сигурд, – Холодища, комарьё. Вода всю весну сплошная глина. Тебе что, жить надоело? Ты не дойдешь. Последняя станция, туда и в лучшие годы четыре часа ехать надо было. Опять же, Межгорье рядом. Хрен его знает, что там сейчас. – Да я лучше в дороге копыта отброшу, чем здесь, – рявкнула женщина, – вам же лучше, в умиральницу тащить не надо. И могилу рыть. – Да чего тут рыть? – нервно усмехнулся Чингиз, – ты маленькая. Как хочешь тебя упокоим, хоть завтра. Хочешь памятник из дерева? – Голова у тебя из дерева, – улыбнулась женщина, – думайте обо мне, как о вечно живой. Всё! Так теперь про Дашку никто и не говорит в прошедшем времени. Как будто с ней все хорошо. Ушла в деревню или стирать. Дашка вечно живой член клуба на выезде. Она «спит», «говорит» и «ходит». А не «спала», «говорила» или «ходила». Не уходила. В огонь упал только что постиранный носок с воткнутой в землю палки. Гарик вздрогнул, выхватил дымящийся черный комок и принялся отряхивать. Сигурд и Марвин тихо переговаривались у самой воды. Рядом у самодельной деревянной пристани покачивался корабль с драконьей мордой на носу. Драконы тоже, скорее всего, вымерли. Но все отзывались о них с большим знанием дела. У кого-то это были крылатые ящерицы, у кого-то трехглавые монстры. Иногда говорящие! Мальчику больше нравился улыбающийся медведь, но на картинке в книге, по которой строили этот корабль, был дракон. Что же поделаешь, если скандинавам полагалось украшать его драконьими запчастями? Головой и хвостом. Серый парус был спущен, чуть подрагивал на легком ветерке. – Что надумал? – спрашивал Марвин. – Не отдам, – как-то слишком резко отозвался Сигурд, – дракар, это душа моя. Я его с первой доски и до последней веревки знаю. А Андрюха свои патроны просроченные пусть на телегу с лошадью поменяет. Что он в кораблях понимает? Утопит на Волге. Или даже раньше, на Каме. Для него корабль что? Транспорт. А для меня член клуба. В это время Вождь, весь мокрый после купания и дрожащий, принялся железными щипцами перетаскивать раскаленные камни из костра в низенькую темную баню. Мужчины прекратили говорить и начали раздеваться. Гарик не спешил. Его очередь сидеть в горячей парной на влажных листьях лопуха, была последняя. Обычно он парился вместе с Чингизом. А те, у кого были длинные волосы, мылись первыми. Баню построили из ивовых прутьев, накрыли лапником, обмазали глиной. Её каждый год подновляли, но строить по совету Вадима Закировича деревянную, ни у кого и в мыслях не было. Гарик много раз слышал, как мужчина нахваливает свои бани. В каждом коттедже его владений была собственная парная. Где с маленьким бассейном, где с водопадом. Женщины из его гарема парились каждый день. Но это требовало много дров и воды. Чтобы обладать такой роскошью, нужны прислуга. Даже самой маленькой вещи нужен присмотр. За такой баней нужно было тщательно ухаживать. Дерево гнило, темнело. В банях заводилась плесень. А в клубе других дел было под завязку. Баня, как чудодейственное лечебное средство, подействовала. Прошла неделя. Царапина на коленке, бывшая сперва красной и болезненной, совсем прошла. Хотя болеть не перестала. Но жаловаться было бы странно и стыдно. Он же взрослый. Его оставляют в клубе одного на несколько дней. Одного посылают за почтой. Того и гляди, скоро на базар с товаром одного отправят. Ему скоро доверят пилить дрова! А будет хныкать, как маленький, все эти интересные важные вещи так и будут делать остальные. Обо всем этом Гарик думал по ночам, в полудреме. Потирая ноющее колено и прислушиваясь к храпу соседей. Не храпит в клубе только Сигурд. Ночь вообще полна всяких звуков. То прокатится где-то камушек, то прошелестит в соседней комнате мышь. Давно нужно было завести кошку, но где её сейчас взять? Поймай да приручи. Не будет свободолюбивое животное добровольно ловить мышей только в твоем подвале, обязательно найдет место получше. И вдруг тишину ночи нарушил звук непривычный и страшный. Мальчик сразу открыл глаза. Рядом вскинулся Чингиз. Было слышно, как повернулся в постели Марвин. Этот звук пугал всех оставшихся в живых после эпидемии до дрожи в коленях. Кто-то кашлянул снова. Теперь уже проснулся Сигурд. Рысью промчался по спальне, застучал огнивом. – Да нормально все, – ворчливо огрызнулся Вождь, подавляя очередной приступ кашля, – после купания простудился. Само пройдет. Но само не прошло. Всю неделю Вождя лихорадило. Кашель, бывший сперва редким и слабым, под конец приходил удушающими приступами. Мужчину переложили спать в отдельную комнату. В клубе отчетливо пахло вареной ромашкой и крапивой. Корнем алтея и солодкой. Надо всем этим довлел запах хлорки, ещё одного бессмертного наследства из прошлой жизни. Наконец в понедельник, день, когда в этой самой прошлой жизни люди отправлялись на работу, начал собираться и Сигурд. Взял маленький черный рюкзак, положил туда несколько банок старинных консервов, вяленого мяса. Завернул в мокрое полотенце большой кусок деревенской ветчины. Долго выбирал между копченой курицей и копченым салом. Взял курицу. Гарик было заволновался, что все интересное опять пройдет мимо него, но тут Макс поднял голову и кивнул ему. Можно было обуваться в черные ботинки. Аптека находилась в женском монастыре. Вернее, это «друзья» его так называли. Делали они это не со зла, а по какой-то своей старой, перешедшей в новые реалии привычке. Просто маленькая, похожая на «Дружбу» община, занимающаяся выращиванием и сбором лекарственных трав, состояла из одних женщин. На обучение тоже брали только девочек. Ходить туда мальчик и любил и не любил одновременно. Не любил, потому, что женщины странно и неприятно на него поглядывали. Они вообще ко всем визитерам относились с осторожностью. А любил, потому, что поход в монастырскую аптеку превращался в целое приключение. Сперва нужно было преодолеть несколько длинных широких улиц с разбитым асфальтом, местами поросших тоненькими деревцами и травой. Потом пройти мимо застроенного деревянными домишками оврага. Оттуда часто выходили на большую дорогу местные бандиты. И, наконец, подняться по лестнице на самый верх огромного длинного дома. Там, на самой вершине мира и обитала аптека.