Уфа 2040

Добрались почти без приключений. Только выйти затемно не удалось. Так часто случается, когда дело срочное. То одна мелочь в клубе задержит, то другая. Надо было помочь перетащить тяжеленные мешки с крупой со второго этажа вниз. Пока стояла сухая погода, все как-то руки не доходили. А теперь, когда Вождь слег, на одного работника стало меньше. Потом пришлось перекладывать дрова. Уходя, Гарик нечаянно задел поленницу. Ботинки были ему великоваты. Чингисхан рассказывал всякие небылицы про старинные магазины. Они занимали целые этажи в огромных рассыпающихся зданиях. Если у тебя были деньги, которые мальчик представлял себе в виде патронов или деревенской копченой колбасы, ты мог покупать любые вещи. И одежда там была вся новая. Хорошая, красивая. Вся по размеру! На это фантазии уже не хватало. Новая рубаха или штаны появлялись в основном у деревенских. Тех, кто умел ткать. Или хотя бы шить. Сигурд говорил, что раньше многие умели. Ему-то хорошо, он уже научился. А Гарику игла в руки не шла. Способностей не было. Кривенькие, плохо сидящие самодельные вещи были у многих. Не все старинные ткани рассыпались в руках. Оставался не убиваемый синтетический брезент, какие-то неприятные жесткие прозрачные тряпки, платки, сумки. Яркие искусственные отрезы и даже рулоны привозили на обмен из отдаленных районов города. Деревенские быстро освоили «забытые промыслы». Летом с холма можно было разглядеть серо-белые прямоугольники холстины, разложенной на отбеливание. Уфимское лето не располагало к выращиванию льна. Погода часто менялась. Год на год не приходился. С шерстью было проще. Нужно было только научиться стричь овец. Хотя, носки можно вязать и из собачьих волос, была бы сноровка. Кто-то валял валенки, кто-то шил кожу. Охотники, кто хоть как-то выучился дубить кожу и выделывать меха, щеголяли в неплохих теплых шубах. Марвин изловчился и сшил себе длинную серую хламиду с волчьей мордой на капюшоне. Вадим Закирович не первый год поглядывал на шубу с завистью. У него был обычный овчинный тулуп. Тоже дорогое удовольствие. В клубе мехов не носил только Сигурд. В отличие от Марвина, вегетарианцем он был идейным. Он не только не ел мяса и рыбы, но и не рыбачил, не убивал зверей ради еды или забавы. Остальные просто боялись подцепить от лесного зверя неизлечимую заразу. Вместо шубы у него был длинный валяный плащ. А подбитую мехом шапку ему насильно подарили на какой-то праздник. Солнце было уже в зените, когда из-за густого леса, скрывающего в своей чаще завод, несколько небольших домов и какие-то развалины, показался монастырь. Сигурд обернулся, чтобы подождать. Гарик все время отставал. Коленка ныла сегодня даже больше обычного. Но мальчик делал вид, что разглядывает свое отражение в разбитых стеклах какого-то заброшенного помещения. Из-за своего неудобного недуга он придумал себе всяческие оправдания. Можно было пройти через лес, скрывающий сгоревшую «Улыбку», но он уговорил Макса выбрать другой маршрут. Мимо обожженного летним солнышком, обглоданного ветрами и запыленного театра. Мимо леса, в чьей пугающей глубине чернели силуэты чугунных девушек, танцующих на краю высохшего фонтана. Здесь было страшно ходить по вечерам. Гарик обычно обходил этот район стороной. Но сейчас уговорил спутника задержаться, чтобы потоптаться на потемневшей от времени и непогоды железной плите, украшенной затейливой резьбой. Мальчик раньше думал, что это какая-то заколдованная метка. Среди подростков ходили легенды о том, что если долго стоять прямо в центре исчерченного линиями круга, то придет человек с полной сумкой еды. Но потом с разочарованием узнал, что это какой-то «нулевой километр». И ничего волшебного в этом нет. Сколько же раньше было всяческих развлечений! Один театр сменялся другим. Вся улица была застроена такими дворцами для увеселения. В одном театре когда-то показывали танцы, в другом крутили кино. Гарик пробовал представить себе это самое кино, и пришел к выводу, что это обруч. Наверное, кто-то очень хорошо его крутил. Хотя платить за такое зрелище хлебом или даже патронами, он бы лично не стал. Выучиться вертеть на талии тяжелую железку было сложно, но уж больно зрелище получалось монотонное. Вроде той текущей летней воды. Но в старину вообще любили всякие бесполезные вещи, вроде тех же фонтанов. Возле громадины с желтой мутного металла крышей их было целых два! Хорошо, хоть здесь никакие железные девушки на каменном краю не стояли и прохожих не распугивали. В этом театре когда-то пели песни. Почему все эти развлечения нельзя было совместить в одном небольшом сарае, Гарик все ещё не понял. Попробуй протопить эдакие хоромы! Дом из грязно-белого мрамора был такой высокий, что шея начинала ныть если взяться разглядывать железную крышу с отваливающейся «золотой» черепицей. Ему этот театр вообще не нравился, у подножья было слишком много битого стекла, а высоченные окна слепо таращились на него своими зияющими провалами. Дальше, за лесом, стоял театр поскромнее. Специально построенный для подростков. Вот в нем бы Гарик выступил! Но сегодня его путь лежал в другом направлении. Через поросший каштанами и елками лесок. Мимо скучных многоэтажек, похожих одна на другую и так плотно стоящих, что при желании можно было переходить из одного окна в другое, минуя лестницы и двери. Мимо заросших травой и деревьями дворов со сломанными ржавыми качелями. На углу, у одной из потрескавшихся стен, Сигурд велел остановиться и заставил прочитать целых две вывески: «улица Чернышевского» и «улица «Цюрупы». Гарик весь вспотел, пока перекатывал на языке неудобное слово. Если с загадочным Чернышевским все было понятно, он просто был черным, то что такое эта самая Цюрупа? В его жизни были слова, которые не имели никакого значения. Их просто нужно было выучить. Так что Цюрупа заняла свое место между «кляузой» и «цугундером». Хотя и с понятными словами не все так просто обстояло. Называется же протекающая мимо клуба река «Белая». Хотя она коричневая, синяя, зеленая и даже черная. Люди раньше давали вещам совершенно неправильные названия. А ты теперь страдай! Монастырь тоже был трудным словом. Все, что было с ним связано, было непросто. Начиная с имени главной монахини. Как-то иначе её, конечно звали, но для «друзей» она была Фрёкенобок. Гарик однажды заикнулся об этом и с тех пор за лекарствами его одного не посылали. Чтобы встретиться с ней, нужно было потянуть за длинную веревку, конец которой благоразумно привязали к вбитому в стену металлическому кольцу, чтобы не болтался на ветру. Потом следовало войти в чисто выметенный, но все равно пыльный подъезд. Мальчик всякий раз опасливо заглядывал в распахнутые створки «лифта». Все остальные двери вели в разграбленные квартиры. А эта открывала проход в стену. Может быть там, с другой стороны, была специальная дверь для волшебников? Но кто пойдет туда, ступая на кучу разбитых кирпичей в серой бетонной пыли? Попасть наверх и так было трудно, без лифта. До четвертого этажа ещё была хорошая лестница. Бетонная, хоть и с облупившимися краями. Но дальше и она заканчивалась. Когда-то давно, ещё во время эпидемии, удобную лестницу специально разбили отбойными молотками. И теперь любой желающий попасть в монастырь должен был преодолеть шесть этажей по ржавым стальным ступеням пожарной лесенки. Визитеров поливало дождем, кололо снегом, опаляло солнцем. Кое-где балконы, через люки которых можно было попасть на следующий этаж, были забраны стеклом. Местами даже целым. Но по большей часть все это великолепие давно побили камнями, ветрами. Жизнью. Фрёкенбок и её девушки жили на крыше. Маленького роста, чуть прихрамывающая женщина с короткими руками и ногами ждала посетителей на последнем, техническом этаже. Здесь снова предстояло сменить лестницу. Пройти через комнату с огромным круглым валом, когда-то поднимавшем умерший лифт, миновать технический этаж, засаженный грибами, влажный и темный. И выйти, наконец-то на крышу! Здесь все было сделано на совесть. Женщина, которая занималась установкой защитных конструкций, заборов и водопровода, уже умерла. Но Гарик её хорошо помнил. Она тоже была какая-то непонятная. Выглядела, как девочка. А на самом деле была уж старая. Такая древняя, что успела закончить институт и поработать на заводе. Она была инженером, что бы это не значило. Училась строить самолеты, а построила монастырь. Если Фрёкенбок была мозгом этого маленького женского царства, то Тома была его фантазией. Той волшебной силой, которая провела сюда, на самый верх, воду от ближайшей колонки. Притащила и установила солнечные батареи. Соорудила грядки, которые сами себя поливали. Здесь даже был хороший чистый туалет! Вообще все в монастыре было чуть-чуть магическое. А в каждой обитательницы крыши угадывалось что-то от ведьмы. Пучки сушеной травы приятно пахли, и немного осыпались на пол, плечи и головы присутствующих. Крыша была длиннющая, но посетителей пускали только в самое её начало. – На эхинококк проверяли? – сварливо осведомилась Фрёкенбок, принимая от Сигурда ветчину. – Мы её едим не первый месяц, – тяжело вздохнул Макс, – пока все живы – здоровы. – Лучше курицу, – недоверчиво протянула женщина, – хотя… Пока они торговались и припирались, Гарик молча разглядывал тоненькие нитки из цветных бусин, каких-то гнутых железок и порезанных тряпок. Такими украшениями был увешан весь забор. На ветру конструкции колыхались и трещали. А мальчик все гадал, какая от них польза. Птиц отпугивают? Наверное, на крыше это проблема. – Больше никто не заболел? – доносилось до него, – гляди, пока не поправится, на порог не пущу. Я библиотекарь, а не врач. Клятву Гиппократа не приносила. Мне тут ваша зараза не нужна! – Да не грипп это, – краснея, оправдывался Сигурд, – во время купания простудился. – Значит, возможно, пневмония, – неуверенно пробурчала Фрёкенбок, – подожди, сейчас уточню. Она вышла, скрипнув железной калиткой, делящей крышу на части, и вернулась с толстой истрепанной книгой. Гарику было видно только крупное слово: «Справочник». Но женщина уверенно пролистав несколько страниц с конца, ткнула пальцем в нужное слово. – Так, можно ожидать бронхита, плеврита. И даже абсцесса. Понятно. Сейчас насобираю, чего посильнее. И питье обильное, если возможность есть. У вас колонка далеко? Макс что-то буркнул в ответ. – Знаю я ваше «чистая вода» – усмехнулась женщина, – хотя, если вдуматься, так даже лучше. Кто в основном выжил? Туристы, охотники, деревенские. Кто ел все подряд, да пил, что горит. Воду из речки без кипячения употребляете? Макс виновато развел руками. Гарик тоже удивился. Чего воду кипятить, дрова тратить? – От кишечного расстройства тоже соберу, – вздохнула Фрёкенбок, – попросите мальчика ничего не трогать. – Сами попросите, – надулся Сигурд, – он взрослый. Слова понимает. – Можешь перестать улыбаться, – обратилась к Гарику женщина-библиотекарь, – я и так помогу. – Я не улыбаюсь, – с трудом выдавил мальчик. – Что с тобой? – насторожился Сигурд и тоже подошел, – нашел время баловаться. А Гарик силился разжать зубы, расслабить щеки. И никак не мог сдвинуть брови. У него даже нос немного заложило от усилий. – Не нравится мне эта его улыбка, – тревожно сообщила женщина, не к кому конкретно не обращаясь, – ты бы его врачу показал. Вот там, на соседней улице. В умиральнице трудится.