alongside

Ким Сокджин не помнит, как он здесь оказался. Уже год он искал причины. Парень бегал за размытыми силуэтами, вопросами и ответами на них. Но как только, казалось бы, тот настигал цель, она всегда отдалялась и исчезала. Будто ее и не было. Как песок сквозь пальцы, она раз за разом ускользала от Кима. Джин просто однажды нашел себя здесь, в давно ставшей ему родной квартире, но все вокруг уже было другим, будто чужим. Парень был в смятении: все ранее столь привычное будто перестало быть собой. Место будто было нарисовано акварелью. Причем красок художник явно пожалел. Существо Джина было блеклым и полупрозрачным, как и все вокруг. Спустя время он понял, что мир для него изменился. Ким не помнил как и почему он оказался здесь, но и уйти не мог. Он будто находился за стеклом и не мог ни дотянуться до реальности, ни докричаться. Голос парня казался совсем беззвучным, а его руки проходили сквозь предметы. Может причиной пребывания Джина здесь был он сам? Или, может быть, это проклятие? Вдруг всему виной глупая случайность. Или — возможна и такая глупость — недостаток мест там, дальше. А есть ли вообще что-либо дальше? Может это и есть конечная? Это и есть рай? На вряд-ли это место можно было назвать раем. Боль, что испытывал Джин день за днём; невыносимое желание исчезнуть, умереть заново; вечно будто мокрые глаза… Всё это больше походило на ад. Что такого успел натворить парень за свою недолгую жизнь, чтобы угодить в такое своеобразное подземное царство? Нет, это место не было похоже и на ад. Маленькая уютная квартирка не напоминала кипящий котёл, а её одинокий хозяин совсем не походил на жуткого цербера или сатану. Здесь все было таким знакомым и спокойным, до боли родным и привычным. Возможно, если бы Ким только мог, он сказал бы, что тут было тепло. Не телесно — душевно. На этой кухне Джин часто стоял у плиты, колдуя над завтраками и ужинами. На балконе парень постоянно заводил с соседом нудные беседы о вреде курения. Сколько драгоценных часов они потратили на ссоры… Как много Ким бы отдал за то, чтобы вернуть свое время назад. Он уже не чувствовал тех запахов, того тепла. И никогда не почувствует снова. Даже некогда ненавистный дым сигарет уже не казался таким противным и тошнотворным. У парня даже кажется развивалась ломка по этому запаху. Он отчаянно пытался вдохнуть его всякий раз, когда младший выходил на балкон или (как он только посмел!) курил в некогда их общей комнате. Если бы только Джин мог вернуться. Если бы только Джин мог просто уйти. Покинуть эту квартиру и перестать терзать себя ноющими воспоминаниями. Он корчился от постоянной фантомной боли, наблюдая за страданиями любимого и понимая, что он ничего не может поделать. Он не мог помочь и вмешаться, как делал раньше. Не мог и дать хоть какой-нибудь знак, который дал бы понять Мин Юнги, что Ким все еще здесь, он рядом. Призраки не могут плакать, поэтому парень давился комками эмоций, не в силах продолжать бесконечную пытку. Он умирал. Как иронично. А вдруг, он — просто воспоминание? Всего лишь плод истощённого воображения младшего, вдруг вышедший из-под контроля. Что если Джину суждено быть здесь, потому что таким его и задумали. Вне пространства, все реальности. Безмолвным, блеклым пятном, невидимо и неосознанно паразитирующим над Юнги. Вдруг все его воспоминания ошибочны, навязаны, и он не призрак вовсе, а нечто совсем иное. Воспоминание, которое сам Мин создал и воплотил в жизнь, даже не догадываясь об этом. В который раз Джин путается в собственных мыслях. А разве воспоминания могут чувствовать, думать? Если так, почему Юнги не видит и не слышит его? Даже если ответ в том, что младший задумал так изначально, это не могло устроить Кима. Воспоминанием быть гораздо сложнее, чем призраком. Так хотя бы можно было убедить себя, что ты один виновен во всем происходящем. Это было легче. За последний год Джин заново научился чувствовать что-то кроме боли и отчаяния. Он смог ориентироваться во времени и своем узком пространстве, ограничивающемся небольшой квартирой. Парень отдал свое бледное согласие на это призрачное существование, привык и смирился. И теперь он даже научился разговаривать с Юнги, пока тот спит. Только тогда Мин мог услышать. — Я рядом, помнишь? Юнги казалось сходил с ума. Изо дня в день, из ночи в ночь он слышал мягкий голос Сокджина. Так близко и отчётливо, что казалось вот-вот смог бы дотронуться. Парень подобрал все возможные описания этому манящему, теплому, родному и так сладко успокаивающему тембру. Если бы сны можно было записывать и прослушивать раз за разом, Юн стал бы, наверное, хоть капельку счастливее. Мин помнил. Все до последней капли. Он не позволял себе забыть ни малейшей детали. Что станет с ним, если он возьмет и забудет? Если отпустит все воспоминания, такие невесомые, будто трепетные, хрупкие лепестки по ветру. Вдруг, он навсегда перестанет быть собой? Юнги было очень важно, чтобы он не менялся; чтобы как только дверь квартиры наконец откроется, он подошел к так долго отсутствующему старшему и доказал, что за его «отъезд» ничего не изменилось. Однако, та жуткая потеря поменяла жизнь Мина в корне, а самого парня будто вовсе сломила на до и после. Где «до» — это жизнь, дыхание, солнце и счастье, а «после» — темнота и безнадежность. Юн понимал, что как раньше не будет. Ничего уже не вернуть. Ни Джина. Ни прежнего Мин Юнги. Если бы он только мог вернуться и все исправить. Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Юнги винил себя в смерти старшего, в том, что не просто смог тогда прийти на похороны. Так подло. Только из-за своей глупой прихоти. И Мин ненавидел себя. Иногда он думал, что Джин тоже ненавидит его, обижается и злится до сих пор. Но чуть позже приходило осознание, что Ким уже не мог злится: его бездыханное, холодное тело, мерно разлагаясь, лежало в деревянном гробу на глубине около двух метров. А в жизнь после смерти младший не верил. От таких мыслей становилось очень тошно. Прежде всего от себя самого, от мыслей, одолевавших больную голову, от бессилия. Юнги готов был молиться всем богам за то, чтобы с душой старшего всё было хорошо, но в то же время полагал, что такая просьба могла бы показаться совсем смехотворной от человека, неверующего ни в одного из божеств. Быть осмеянным несуществующими небожителями было верхом сумасшествия парня. Чувство вины продолжало раздирать грудь младшего. Он не знал куда от него деться. Да и, честно говоря, не особо бежал от этого. Мин возможно создал новую форму мазохизма. Юнги давно смирился и принял все как должное. Ведь такие чувства тоже не давали забывать. А значит, от них есть какая-никакая польза. *** — Бросай эту дрянь, — бурчал старший. — Ты же знаешь, как это вредно. — Ты тоже вредный, хён, — отвечал уставшим голосом Юнги. — Но тебя я бросать пока не собираюсь. — Что ты имеешь ввиду под словом «пока», Мин Юнги? — Обиженно отзывался Джин. — Не цепляйся к словам, — сухо говорил младший. — Я не это имел ввиду. — Ах, да, — продолжал хён. — Конечно, ты имел ввиду не это. Что тогда? — Прекрати, ладно? — отвечал Мин. — Я устал. — От меня? — усмехался старший, немного повышая тон. — Знаешь, я тоже устал. Целыми днями вокруг тебя пляшу, а в ответ слышу такое. — Не пляши. Кто тебя просит? — продолжал Юнги, очередной раз вдыхая едкий дым. — Думаешь, я не справлюсь без тебя? В два шага Ким преодолел дистанцию между парнями и выхватил у младшего пачку, вместе с зажигалкой и тлеющей сигаретой, обжигаясь и ломая в пальцах всё содержимое. Мин уже собирался убить старшего, но сердце вдруг остановилось при виде его мокрых глаз. Казалось, еще чуть-чуть и на нежных щеках появятся следы солёных слёз. Впрочем Ким был слишком горд, и характер не позволял проявлять такие слабости. — Даже для тебя это было грубо, — проговорил старший, отводя взгляд в сторону и отпуская смятый кусок картона из рук. Как Мин мог допустить такое? На ладошке Джина проступил отвратительный ожёг, но обижен он был совсем не на это. Юнги ненавидел себя за все эти неприятные слова, которые он наговорил старшему за все время. Нередко из-за таких перепалок парню хотелось расшибить себе голову о ближайшую стену, или просто выйти в окно. И сколько бы он не извинялся после, разъедающее чувство бесконечной вины долго не отступало. *** — Прости меня, — выбросив истлевший окурок, который раз вторил тишине Юнги, поднимая взгляд на небо, почти не сверкающее огоньками звёзд, — Я никогда не забуду. Ким Сокджин не помнит, почему он здесь.