Дети

      Остатки-обрывки грозовых туч плавают в черной бездне. Пять домов-гигантов громадными колоннами держат ночное небо — не дают упасть, не дают обрушиться свинцовыми кусками. Недосягаемые вершины разглядеть во мраке невозможно, жуткие небоскребы кажутся дьявольски бесконечными. Черные башни, населенные демонами.       Сердце колотится невыносимо — ведь это же те самые, когда-то бывшие такими далекими, когда-то принадлежавшие другому миру. А сейчас до ужаса близкие. Рю задирает голову. Вершина-игла, увязшая в грязном небосводе, сводит с ума. Грандиозно. Великолепно. Страшно.       Тысячи и тысячи раз он глазел на эти столбы. Невольно раздумывал, для чего поставили в центре города эти махины. Размышлял над тем, живет ли кто-нибудь в этих странных домах, которые издали казались идеально обтесанными, гладкими, непроницаемыми. Из любой точки города можно было увидеть зловещие силуэты. На изумительном лазурном экране ясного неба они казались еще чернее. Безмолвными безглазыми наблюдателями они чутко следили за этим городом. От них невозможно было скрыться. Где бы ты ни был — они все равно находили тебя, вставали темными полосами перед глазами, пробуждали беспричинную тревогу.       Рюноске смотрит вверх до тех пор, пока голова не начинает кружиться. Этот день тоже, кажется, обречен быть бесконечным. Рассвету не суждено настать. Рю будет вечно блуждать во тьме.       Когда в горле снова встает ком, и дыхание вновь сбивается, Рю понимает, что устал настолько, что не выдержит нового испытания. Слишком много потрясений. Слишком рьяно ломают его давно прописанную судьбу, перекраивая во что-то еще более запутанное. Он делает пару шагов назад — осторожно, чтобы не врезаться ненароком в Дазая, что стоит за спиной и наблюдает, наблюдает, наблюдает. Ждет, когда отведенное Рюноске время на любование, на новое потрясение наконец закончится. И тогда-то скрутит опять запястье и потащит за собой.       Сердце по-прежнему не угомонить. На душе почему-то все еще муторно-погано, настолько, что Рю недалек и от того, чтобы выблевать свой ужин на мокрый асфальт. Свой первый полноценный ужин в этой чертовой жизни. Дазай, наверное, чувствует, как тошнота выворачивает Рюноске наизнанку. Дьявольски спокойный голос, в котором слышится привычная скука, бьет по уху.        — Я ведь говорил тебе. Не надо было переедать.       Рюноске оборачивается, застигнутый врасплох. Может быть, хватит издеваться, Дазай-сан?        — Как себя чувствуешь? — неожиданно смягчается Дазай. И спокойно советует, как будто не чувствует никакого омерзения:        — Будет лучше, если тебя вырвет сейчас. Ты не должен меня опозорить. Понимаешь?       Рюноске проглатывает проклятый комок.        — Да, Дазай-сан. Я в порядке. Все хорошо… — последние слова застревают в глотке. Наглая гадкая ложь.       Дазай снова ведет за собой. Еще один настоящий дом. Настоящий, хоть и наглухо закрытый от внешнего мира. Когда звякает колокольчик лифта, Рю лихорадочно соображает, сколько же тут этажей. Двадцать? Сорок? Сто? Длинный-длинный дом, удивительный длинный дом. Сколько людей можно поселить в его черных ячейках… Внутри дома-гиганта пугающе тихо, пугающе пусто, но все так же тепло — как и в любом настоящем доме. Детьми-оборванцами, выросшими в трущобах, можно было бы заполнить этот теплый пустой дом доверху. Им бы было тепло.       Шею щекочет тоненькая струйка пота. Капли заползают за ворот белоснежной рубашки, непривычно чистой, с непривычно жестким воротником. Белоснежная рубашка принадлежит Дазаю, а потому нельзя ни в коем случае допустить, чтобы липкое тело оставило на ней пятна. Из Рюноске грязь уличную уже не вывести — как бы он ни старался. Рубашку запачкать нельзя. Рубашка принадлежит Дазаю. Он сам теперь принадлежит Дазаю.       Лифт мчится вверх.       «Один, два, три, четыре…»       Над кнопками загораются зеленые огоньки. Рю считает про себя воображаемые этажи.       На двадцать первом лифт вдруг замирает. Двери распахиваются, и в ту же секунду по глазам бьет огнем.        — Твою мать, — говорит Дазай.        — Не рад меня видеть, сволочь? — раздается в ответ.        — А сам как думаешь?       Рюноске пялится во все глаза на мальчишку, который буквально влетает в тесную кабинку. Невысокий, худой, нервный. А еще такой отчаянно рыжий, что глазам больно.       Рыжий внаглую задевает черное плечо Дазая и дерзко заявляет:        — Подвинься!        — И чего тебе не спится, — вздыхает Дазай.        — Я мог бы сладко дрыхнуть в своей постели, если бы кому-то не приспичило поднять старика посреди ночи.        — За него можешь не волноваться. Он и так не спит по ночам.        — Черт, да что за спешка-то! — рычит рыжий и раздраженно скребет по щеке, на которой кровит тонкий свежий порез. Рюноске не может оторвать глаз. От мальчишки пахнет едким сигаретным дымом и просто-таки несет огненным жаром. Голую шею обвивает кожаный ремешок, на рыжей макушке красуется шляпа, на руках — черные перчатки. Еще один молодой преступник. Ребенок с прокуренным голосом. И какого только черта так издевательски ухмыляется Дазаю? Неужели не боится?       Рюноске совсем не хочется думать о том, что третий человек в лифте — такое же юное чудовище. Рюноске думает только, что неплохо было бы раствориться в воздухе, исчезнуть куда подальше. Подальше от тех молний, которые мечут друг в друга эти двое.       Лифт все еще ползет вверх, когда рыжий вдруг стреляет метким взглядом и попадает в яблочко. Рюноске замирает. Горящие интересом глаза рассматривают его так же бесстыдно, как и единственный глаз Дазая незадолго до того.        — Одаренный? — спрашивает парень. Лифт останавливается, распахиваются двери, а они все еще стоят. Все еще пялятся друг на друга. Дазай неожиданно кладет обе ладони на плечи Рю. Гарантия безопасности. Вот только неизвестно, чьей.        — Он одаренный? — настойчиво повторяет рыжий. «А ты?» — так и хочется спросить в ответ. Но собаки не разговаривают.       Дазай бережно проводит рукой по плечу. Заявляет, черт возьми, свои права.        — Познакомьтесь. Акутагава, это Чуя. Для тебя — Накахара-сан. С этого момента ты будешь слушаться его так же, как и меня.        — Я польщен, — говорит Чуя. Рю задирает голову на Дазая, а тот, сверкая злыми искорками, растягивает рот в улыбке.        — Пусть тебя не смущает, что он такой мелкий, Акутагава. Если понадобится, он вскроет тебе глотку без промедлений.        — Я не калечу детей, — парирует рыжий. — Я — не ты.        — А он и не ребенок, — тихо говорит Дазай, сжимая плечи до боли. Чуя сует руки в карманы куртки, неторопливо выходит из кабины. И, не оборачиваясь, раздраженно спрашивает:        — Ну, чего там застряли?       Снова толчок в спину.        — Не позорь меня, — шепчет Дазай. Перед ними протягивается вдаль длинный темный коридор. Чуя стоит на границе с этой тьмой и смотрит на них с каким-то совершенно простым недоумением. Чуя совсем не кажется опасным. Вот только надолго ли это? Рю подходит к нему, стараясь держать спину ровно, стараясь не дрожать всем телом, стараясь привыкнуть к тому, что нервные самолюбивые подростки, вымазанные чужой кровью, теперь распоряжаются его судьбой.       Чуя глядит почти что миролюбиво и задает тот самый проклятый вопрос, который у них с сестрой уже вырезан на подкорке:        — Ты хоть разговаривать умеешь, парень?       Взгляд Дазая насквозь прожигает спину.        — Да, Накахара-сан.        — Видишь, он понятливый мальчик, — тут же встревает Дазай.        — Да он же совсем дикий!        — Ты не видел его в действии. Надеюсь, не разнесет кабинет Мори-сана. Ну знаешь, как кое-кто в свое время.        — Где ты его нашел?        — Считай, что на помойке. Вы подружитесь. Он такой же мусорщик.        — Ты бы следил за языком, Дазай!       «А ничего, что я все еще рядом с вами? Избалованные ублюдки», — зло думает Рюноске. И ловит себя на том, что снова пялится. А ведь посмотреть есть на что — Дазай улыбается. Как будто бы даже искренне. Сладко жмурится, чуть наклоняет голову вбок. Хороший мальчик. Защитник слабых. Не даст Рюноске в обиду… потому что обижать будет сам — долго и мучительно, наслаждаясь каждой реакцией, препарируя взглядом. Они идут по темному коридору, и это похоже на долгий ночной кошмар. Такой, в котором поначалу нет ничего страшного. Просто тревожно, просто немного подташнивает. И ноги не слушаются, заплетаются. Словно кто-то невидимый пытается отговорить, сказать, что не соваться лучше в эту бездну — затянет же. Или выпрыгнет вдруг когтистый хищник, обнажая в рыке клыки-кинжалы. Застынет в воздухе мгновение, а потом потечет из разодранных глазниц горячая кровь…       Чуя начинает говорить нарочно неожиданно громко, пытаясь смутить своей прямотой блаженно улыбающегося Дазая.        — Эй, Акутагава! Ты же Акутагава, да? Хочешь бесценный совет? Беги от этой твари в бинтах.        — Зачем же так грубо? — смеется Дазай. Чуя благополучно пропускает его слова мимо ушей. Чужие пальцы, обтянутые черной кожей, бесцеремонно ерошат волосы. Рю в ужасе отступает и чуть было не врезается спиной в Дазая.        — Руки прочь, Чуя, — слышит он строгий голос своего ангела-хранителя. Чуя смотрит прямо в глаза, и Рюноске видит, как пламенеет злость в синих глазах. Клятву верности хочется разорвать на части, размазать по полу. Он, может, и дикий, но помнит еще, как пахнет свобода.       «Сволочи…»       Вас бы прирезать одним клинком, раз уж вы такие друзья. Дикие поступают именно так. Проливают чужую кровь без зазрений совести. Это закон выживания. И с чего вы вообще только взяли, идиоты, что сможете приручить бродячего пса?       Рю просто пытается сохранить хоть какую-то власть над собой, понимаете? На него не нацепить ошейник. Он будет кусаться. Впиваться зубами в обе протянутые ладони.       Перед глазами чернеет. Откуда-то из темноты льется голос Дазая, который взахлеб рассказывает другу, что за зверь такой таинственный Расемон.