Дети

      Дазай называет его послушным мальчиком, наверное, в сотый раз, прекрасно зная, что за сумасшедшую пляску устраивают демоны в груди Рю. Дазаю просто не терпится лишний раз доказать, насколько огромна, насколько безгранична власть. Дазай мнит себя укротителем диких чудовищ и пьянеет уже от одной только мысли о том, что Рюноске выполнит любой приказ, содрогаясь от страха.       Рю рвет на две части. Одна половина измученной душонки действительно жаждет борьбы, другая же тихо советует протянуть вперед обе руки, позволить перетянуть запястья веревкой. Дазай непредсказуем до ужаса. Возможно, и правда чуть-чуть стоит побыть послушным? Рю хочет сопротивляться, но дуреет от страха. Рю сходит с ума, и Дазай, кажется этому только рад. Может, и правда лучше остаться связанным, закованным в цепи? Ему плакать хочется от бессилия — сопротивление все равно окажется бесполезным. Дазай победит так или иначе. А еще выбросит подальше золотом блестящий ключик от тех дверей, за которыми прячут сестру.       Рюноске со своей ролью послушного мальчика справляется все же хреново. Нет, он не буйствует, не разносит в щепки кабинет босса, следуя насмешливому предсказанию Дазая. Рюноске попросту летит в обморок, едва-едва ступив на территорию главаря. Он валится на пол, чуть ли не ломая ноги, отчаянно борется с тошнотой. Ему больно, больно, больно, он измотан до смерти, ему лишь бы заставить сердце и дальше биться.        — Черт, — громко выдыхает Дазай. У Рюноске перед глазами все сначала крутится-вертится, так и подталкивая блевануть, а потом вдруг расплывается болезненным туманом. Рюноске слепнет. Доверять теперь можно только слуху.       Чужой, глубокий, властный голос накрывает внезапно, давит свинцом.        — Не будьте идиотами, мальчики. Тащите его в лазарет.       «Это он!» — проносится в голове. Рю тонет в темноте, но силится прозреть во что бы то ни стало. Он должен видеть лицо того-самого-человека. Должен знать, человеческие ли глаза у самого могущественного в этом городе. У того, кто трепетно взращивает самых мерзких монстров и заставляет их глотки перегрызать врагам мафии.       Силуэт Дазая проступает из тумана, пугающе белые руки тянутся к Рю, чтобы подхватить, сжать крепче. У Дазая руки трясутся. Тело плачет от боли — Дазай хватается неосторожно, нервничает, наверное. Рюноске хочется заорать во всю глотку. Голова свисает вниз, кровь моментально ударяет в мозг. Кажется, еще секунда — и небрежный Дазай просто свернет ему шею.        — Дай сюда, хлюпик! — раздраженно орет под ухом третий голос. — Расшибешь же его!       Чуя?       И, похоже, что именно Чуя буквально вырывает из объятий, с легкостью поднимает на руки и держит крепко-крепко. Не позволяет упасть. А Рю, может, наоборот хочется расшибиться насмерть. Сдохнуть уже наконец, потому что чертова жизнь высасывает все силы, какие только можно найти в себе. Рюноске закрывает невидящие глаза и опять проваливается.       «Может, я уже не проснусь…»       Сон подкупает своей очаровательной пустотой, расчерчивает пространство вокруг белыми линиями. Безвоздушная коробка, в которой заперт этот мутный, неясный сон оглушает тишиной. От гнетущей тишины вдруг почему-то приятно, сладко-сладко и как будто бы даже совсем не страшно — впервые за все время, впервые за всю жизнь.       Рю распахивает глаза и видит перед собой чистое полотно белого потолка. Скорее всего, белого. Это лишь предположение, потому что весь мир — реальный или нереальный? — сейчас для Рюноске окрашен в серый. Рюноске, кажется, жив. Цвета в этот мир его пробуждения, его нового воскрешения, возвращаться не торопятся. Все вокруг окутано тонким слоем мягкой серой тени. Откуда-то доносится слабое жужжание, такое безжизненное, механическое, что никак не может оно исходить от какого-нибудь насекомого, притаившегося в углу. Тихо, размеренно жужжит какая-то неведомая машина. А потом от этого жужжания отделяются четкие шажки стрелок настенных часов. Где-то в этой серой комнате висит круг циферблата и безжалостно отсчитывает каждую секунду спасенной жизни.       Светлым пятном врезается в серый мир человеческая фигура. Рюноске пробует чуть приподнять голову, чтобы всмотреться получше, но падает щекой в подушку. Подушка восхитительно мягкая, хочется теперь уже нарочно вжаться в нее лицом и тонуть в настоящем крепком сне. Руки слушаются слабо, из них как будто выкачали даже жалкие остатки той силы, которую он хотел было обратить в ненависть. Рю обвивает руками подушку и зажмуривается. Когда он снова открывает глаза, по комнате уже проплывают блеклые цветные пятна.       Человек в белом халате (теперь это точно белый цвет, медицински чистый и холодный) устало отводит со лба длинные волосы. Человек в белом халате может быть только доктором, и это, пожалуй, одна из самых удивительных вещей — Рюноске ведь никто никогда не лечил. Какой же букет болезней сумел он собрать за все годы детства, проведенного по колено в грязи?        — Ты проснулся, — говорит доктор, не то улыбаясь, не то в ужасе кривя губы. — Тебе придется еще долго отлеживаться здесь, Акутагава-кун.       Рю вздрагивает. Существование Дазая мгновенно напоминает о себе. Дазай должен быть где-то рядом! Если только не был он сам очередным несуществующим кошмаром, плодом воображения — чем-то вроде огненного бога, заставлявшего сестру снова и снова обливаться слезами.        — Ты знаешь, где ты сейчас находишься? — спрашивает доктор, чувствуя его страх. Рю еще толком не знает, остался ли при нем его голос, боится самого себя не услышать, но отвечает сразу же:        — Я в больнице?       «Что ты там пропищал, Рю?»       Доктор тихо смеется. Возможно, это очень-очень умный доктор.        — Я в мафии, — говорит Рюноске уже увереннее. Вот так. Посмотри правде в глаза.        — И да, и нет, Акутагава-кун. Тебе нужно будет сделать последний выбор. Ты хочешь вступить в Портовую мафию?       Сделать выбор? Ха! За него выбор сделали уже давно. В ту самую секунду, когда Дазай, облитый лунным светом, впервые заглянул в глаза, не испугавшись тьмы Расемона.        — Да, — отвечает Рюноске.        — Славно.       Доктор укрывает одеялом до подбородка, и Рю еще яростнее хватается за подушку. Просто дайте ему отдохнуть. Просто дайте ему снова провалиться в пустые сны…       Утро бьет через стекла солнечным румянцем, согревает, режет по закрытым векам. Тело все еще ломит от боли, но боль эта даже в каком-то смысле хорошая. Рюноске тянется, сбрасывает одеяло, широко раскрывает глаза и тут же покрывается потом.        — Привет, — говорит Дазай, сидящий напротив. На краешке постели. Наклоняет голову, чешет затылок, глядит темно-карими глазами. Рюноске даже не сразу понимает, что же так выбивает из колеи. А потом осознает.       Глаза. Оба глаза.       Правый глаз у Дазая такой же нормальный, как и левый: темные зрачки, длинные ресницы… Дазая освещает пламенное утро, и даже в этом жестоком ангеле теперь невольно угадывается человеческий подросток.        — А ты ведь все-таки не опозорил меня.       «Он похвалил меня?»       В сердце вдруг загорается надежда. А что если… что если слепое повиновение и правда растопит лед? Сделает Дазая чуть мягче?        — Спасибо.       Дазай улыбается лучезарно, но с жестокостью, спрятанной в уголках губ.        — Я всего лишь сказал, что ты меня не опозорил. Это не похвала, Акутагава. Хватит смотреть мне в рот.        — Я… я сожалею, Дазай-сан…       Чертов слабак!        — Несмотря на то, что ты испортил все, что только мог, ты понравился боссу. Считай это за честь. Тебя можно поздравить. Теперь ты один из нас.       Образы наслаиваются друг на друга медленно, но как только картинка собирается в единое целое, осознание бьет под дых. Дазай довольно впитывает в себя гримасу ужаса на его лице.        — Что, не узнал? Твоим лечащим врачом был Мори Огай. Это ты тоже должен считать за величайшую оказанную тебе честь. С тобой возятся как с ребенком самые опасные люди Йокогамы. Не прикидывайся дурачком. Я знаю, что ты умный и все прекрасно понимаешь. Ты будешь кланяться ему так низко, что твоя спина будет ныть после каждого раза. И даже перед этим засранцем Чуей ты будешь вести себя как верный пес. Надеюсь, ты запомнил. Я не повторяю дважды.        — Да, Дазай-сан.        — Хорошо. Когда тебя выпустят из лазарета, ты отыщешь Чую и лично поблагодаришь его за то, что он тащил тебя сюда на своих руках.       Дазай морщится от отвращения и отворачивает вдруг голову.        — Вы не любите его? — осторожно спрашивает Рю.        — Тебя не должно это касаться. Для тебя он — старший по званию. И если понадобится, ты будешь ему ботинки вылизывать.       Они оба явно составляют гремучую смесь — если хорошенько перемешать. Рю покорно кивает, раздумывая, кого из них опасаться следует больше.        — Он такой же, как и вы? — произносит Рю, вкладывая в эти слова совершенно не тот смысл. Дазай разгадывает его моментально.        — Да, он одаренный. Очень сильный одаренный. Знаешь, что такое гравитация?        — Да.        — Не ври, ты не знаешь. Но скоро почувствуешь на своей шкуре, если не будешь знать свое место.       Дазай поднимается с койки, выпрямляется во весь рост, накидывает пиджак на плечи.        — Скоро я заберу тебя отсюда, — обещает он, заставляя чувствовать, как внутри расползается холод. — Тебе все-таки повезло. Мори-сан согласился отдать тебя под мое непосредственное командование.