Дети

       — Когда новичок попадает в мафию, тот человек, который позвал его в организацию, отдает ему что-нибудь из своей одежды. Что-то вроде подарка, но со скрытым посланием. Так мы показываем, что готовы брать ответственность за то, кого втянули во все это. Таковы правила. Понимаешь, о чем я говорю?        — Да, Дазай-сан.       Дазай замолкает и, прислонившись спиной к стене, задумчиво выскребает грязь из-под ногтей. Проходит примерно минута. Дазай увлеченно царапает заусеницу на большом пальце, а потом вдруг совсем по-мальчишески сует в рот и рвет кожу зубами. Ранка мгновенно наполняется кровью.        — Черт, — говорит Дазай, обращаясь, вероятно, к самому себе, и брезгливо вытирает пальцы о брюки. Рю смотрит на него с полнейшим недоумением. «Я здесь, Дазай-сан. Я жду приказов». Скажите хоть что-нибудь, Дазай-сан. Не изводите молчанием. Рюноске чувствует себя самым настоящим идиотом, но стоит столбом, боясь пошевелиться.       Дазай наконец поднимает взгляд.        — Ну и где тот плащ, который я тебе дал? — со вздохом спрашивает он.       Рю как будто бы ударяет током. Вот оно как… Значит, и правда можно считать это подарком? Рю опускает голову. Нет-нет-нет, Дазай-сан ни в коем случае не должен видеть, как щеки горят от румянца. Это неправильно.        — Где мой плащ, Акутагава? — повторяет Дазай.        — Я оставил его в своей комнате.       Такие слова даются ему ох как непросто. Кое-как, несмело вываливаются изо рта. Рю вообще не привык, чтобы у него было что-то свое. В светлую полосу в жизни он верить, правда, отказывается. Но ведь тем не менее. У него, кажется, теперь есть что-то наподобие настоящей жизни. Жизни, не выживания. Своя комната с настоящей кроватью, крепкие, пустые сны в непривычно мягкой постели. Обувь на ногах — хоть и большеваты ботинки, но вроде как не самые дешевые. Все настолько чужое, странное, но так и манит своей неподдельной близостью.        — Снаружи холодно. Мы и так потеряли много времени, пока ты валялся в лазарете. Тебе нельзя снова слечь, — говорит Дазай. — Тащи сюда плащ. Я подожду.       Сердце начинает биться чаще. Да, это называется именно так: ответственность. Дазай сейчас ответственность несет за его жизнь — вплоть до самых идиотских мелочей. Едва завернув за угол коридора, Рю срывается и бежит со всех ног. Дазай в каком-то удивительно хорошем настроении, если только, конечно, Рюноске сам себя не обманывает. Не нужно лишний раз злить Дазая. Нужно следовать приказам с нечеловеческой скоростью. Кажется, именно так ему нравится, да?       От волнения Рю не попадает в рукава. Расемону уже не терпится вцепиться в длинный-длинный пояс, забраться поглубже, приклеиться намертво — так, что ни за что не отдерешь. «Это подарок, — думает Рю. — Это его ответственность». Дазай спокойно дожидается у лифта. Поднимает голову, смотрит пристально, прожигая взглядом. Рюноске тихо молится, чтобы ненароком не наступить на полу плаща. Это ведь… подарок. Подарки берегут.       Дыхание сбито к черту, но важно виду не подавать. Какой ваш следующий приказ, Дазай-сан?        — Лучше подними воротник, — говорит Дазай, оценивающе прищуривая глаз. Дазай щелкает языком и недовольно передергивает плечами.        — Ты слишком худой, — заявляет он. — Будем надеяться, что ты хотя бы вытянешься со временем. Мой ученик не должен выглядеть так жалко.       Огонек, который только-только начал разгораться в груди, гаснет моментально. Спасибо, что напомнили. И на что он только надеялся?        — Может, я поторопился, отдав тебе плащ, — задумчиво говорит Дазай.       — Простите.       Рю тут же начинает расстегивать пуговицы — одну за другой, но Дазай резко хватает за руку.        — Нет, ты не понял. Он твой. Я не собираюсь у тебя его отнимать. Он твой по праву. Твоему зверю как раз нужно что-то подобное.       Лифт оказывается полупрозрачным — через стеклянную стенку видно чуть ли не весь город. Солнце бьет по глазам, утреннее небо такое яркое, чистое, что хочется пробить это стекло и оказаться наконец на воле. Наполнить напитанным солнцем воздухом легкие.       Город поражает своими чудовищными размерами. Рю кажется, что он совсем ясно слышит, как воют внизу машины, будто верещат сигналы прямо над ухом. Рю не боится высоты. Йокогама глазами птицы тоже кажется совсем чужой. Маленький клочок прежнего мира торчит где-то у самого горизонта. Грязная свалка трущоб теперь далеко, далеко, далеко. Рюноске вцепляется в этот бескрайний вид отчаянно, пробуя запечатлеть в памяти. Новые ощущения бьют под дых, но чувство удара растекается по телу сладко, поддразнивает воображение.       Вот только бы снова не рухнуть в бездну.        — Насколько хорошо ты контролируешь Расемона? — спрашивает Дазай. Рю молчит. Что тут вообще можно ответить?        — Хорошо, задам вопрос по-другому. Сколько человек ты уже убил, используя способность?       Синее небо вмиг становится кровавым. Нет, он не считал убитых. Было… сложно. Сложно разобраться в куче наваленных друг на друга изрубленных тел, в переплетении отрезанных конечностей. Он отрезал пальцы заблудившимся пьяницам, которые так и норовили бутылкой размозжить череп, вскрывал глотки бездомным, нападавшим просто так, надеявшимся в глубине души отыскать у оборванного ребенка что-нибудь ценное. Ценным тогда мог оказаться кусок хлеба, выпачканный в дорожной пыли.       Однажды Расемон по случайности прирезал кота. Гин любила его, называла «котенком», хотя на самом-то деле кот был совсем дряхлым — старик по кошачьим меркам. Гин любила его, хотя кот наверняка был больным, вечно припадал на переднюю лапку, не давался в руки, много царапался, но таскался за сестрой с чисто собачьей преданностью.       Гин улыбалась, когда они вместе зарыли кошачий труп под хилым кустом. Тогда она просто не понимала, что такое смерть.        — Акутагава, ответь на мой вопрос.       Рюноске вздрагивает.        — Я не знаю, — честно отвечает он. Дазай одаривает его снисходительной улыбкой.        — Правильный ответ. Запомни его. Ты вступил в мафию, а это значит, что тебе придется убивать еще много-много раз. Ты сойдешь с ума, если будешь считать всех убитых врагов.       У Дазая во взгляде как раз горит что-то такое сумасшедшее, что доверять ему по-прежнему страшно.       «А сколько человек убили вы, Дазай-сан?»        — Прежде чем выпускать тебя в бой, нужно знать, на что ты способен.       Рю не нужно спрашивать, куда они направляются. Машина ждет у подножия штаба — еще один великолепный дорогой автомобиль. Гладкие бока блестят серебром в свете утреннего солнца. Будет еще одна проверка, еще один урок. Дазай предусмотрительно открывает дверь авто самостоятельно. Рю втискивается на заднее сидение. Дазай садится рядом, и от этой опасной близости снова не по себе. Слишком уж тесный салон. Почему бы Дазаю не сесть рядом с водителем, а?        — Накинь ремень, — советует Дазай. Сам он, правда, не пристегивается, закидывает руки за голову и крепко зажмуриватся. Выключает себя, уходит от внешнего мира. Рю кажется, что Дазай вдруг резко заснул — молодой наставник сидит тихо-тихо, почти не дышит. Лишь чуть вздрагивают темные ресницы. Рю смотрит на него и только на него, ждет нового движения, на которое надо будет отреагировать, нового приказа, нового вопроса. У Дазая вся щека залеплена огромным пластырем и думать о том, где же получил Дазай свежие раны, совсем не хочется. Автомобиль летит восхитительно быстро, следуя кратчайшим путем, обходя всевозможные заторы. А Рю все смотрит на этот чертов пластырь на бледной щеке.       Дазай открывает глаза только тогда, когда водитель привозит их на место. Все, очевидно, обговорено заранее, между водителем и пассажиром — безмолвная связь. Даже если бы следил Рю за дорогой, все равно бы не вычислил, где они теперь.       За окном высятся огромные железные коробки. От заброшенных зданий веет мертвым холодом, но Рюноске к такому уже привык. «Зато они точно необитаемы».       Автомобиль удобно устраивается в тени. Дазай хлопает дверью, и как только Рю вытаскивает голову на свет, в глубине души почему-то теплеет. Хоть в этой душе и так все уже переломано так, что хуже некуда.       Где-то метрах в пятидесяти от них спокойно плещется море. Дазай тянет за рукав плаща.        — Идем, Акутагава-кун.       От внимания все равно не уходит, что теперь Дазай с ним таскается в одиночку, без помощи телохранителей. Или как там называют тех, кто прислуживает Дазаю, защищает его шкуру? У Дазая либо нет оружия вовсе, либо сам он является оружием в тысячу раз опаснее черных ножей Расемона.       Дазай ведет за собой, широко шагает по лабиринту заброшенного склада, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть на ученика. Дазай ведет как будто на убой, на казнь, у него в голове с вероятностью в процентов девяносто прокручиваются сейчас планы жестоких экспериментов. Он буквально затаскивает в угол, туда, куда не пробьется даже отчаянный солнечный луч, сбрасывает пальто, раздвигает ящики. Рю из таких ловушек выбирался часто-часто — слишком много раз его загоняли в тупик. Правда, ловили редко. А если и попадался, то всегда сбегал.       Но от Дазая не сбежишь. Поздно уже дергаться. Рю, кажется, к нему цепью прикован. Новым кольцом звенит в ней это проклятое «мой ученик», жжется, тревожит сердце.        — Готов, Акутагава?        — Простите?       Голос дрожит, хоть и нельзя, хоть и нужно оставаться твердым. Дазай вздыхает.        — Я должен выяснить о твоей способности все, что только можно. Все слабые и сильные стороны. Выпускай зверя.       У него в голосе тоже будто бы прячется дрожь. От наставника пышет азартом, совсем нездоровым, и Рю впервые боится ранить. Расемон настойчиво скребет спину.        — Ты меня вообще слышал? — строго спрашивает Дазай.        — Расемон! — тихо зовет Рю. Боже, как же он жалок.       Демон только и ждет, чтобы поскорее его призвали. Лезвия выходят наружу, неожиданно огромные, и тянутся, тянутся, тянутся вверх. Рюноске задирает голову. Расемон, довольный новой игрушкой, сыпет алыми искрами. Глазам становится больно — словно уже резануло дьявольским кинжалом.       Рю несмело ловит взгляд Дазая и обжигается об этот неистовый восторг. Чуть было не вздрагивает, чуть не направляет лезвия прямиком в цель. В чужое горячее сердце.        — Неплохо, — удовлетворенно произносит Дазай. — Сможешь вытащить еще больше?       Расемон расползается по воздуху. Точь-в-точь ветви какого-нибудь адского древа. В груди бьется боль. Еще немного, и заполнит Расемон все пространство вокруг. Вонзится Дазаю в грудь.       Дазай подступает ближе, и Рю начисто забывает, как дышать.        — Нападай, — говорит вдруг учитель.       Нет, нет, нет, это не может быть правдой, нет! Он ослышался. Это все Расемон. Это он заставляет вышвырнуть из сердца все человеческое, что только там осталось, он нашептывает на ухо. Проткнуть насквозь того, кому присягнул на верность. Того, кто ответственен за его чертову судьбу.        — Нападай! — орет Дазай.       Лезвия оглушительно визжат, сталкиваясь друг с другом. Расемон сопротивляется яростно, но не он здесь хозяин. Только не теперь. Рю болезненно выдыхает и падает на колени. Вот так. Проверка, кажется, пройдена.       Дазай срывается с места, и Рюноске чувствует на подбородке холодные пальцы. Только бы не залить слюной. Рю собирается с силами, чтобы смело посмотреть учителю в глаза.        — Почему ты такой умный, когда не надо? — тихо произносит Дазай. И с размаху бьет по щеке так, что из глаз летят искры. Из глотки вырывается тихий скулеж. Больно, больно, черт возьми! И снова он не оправдал надежд. Сколько можно-то?        — Да, это была проверка. Но я проверял другое. Ты не умеешь следовать приказам — ты сам только что это доказал. Если будешь таким же дикарем, в мафии ты долго не протянешь.        — Я мог убить вас, — хрипит Рю. Его снова душит кашель, и такое положение еще противнее, чем можно было представить.        — Не льсти себе. Если бы я боялся за свою жизнь, не возился бы с тобой. Я всегда успею отразить, если захочу.       — Тогда в чем смысл? — спрашивает Рюноске.        — Познакомиться с Расемоном поближе. Ты достаточно наревелся, Акутагава? Поднимайся и нападай. Иначе нападу я.