Дети

      Под ребрами медленно, болезненно расцветает роскошный синяк. Дазай бесцеремонно тыкает пальцем в голый живот, и Рю, как бы он ни старался держать себя в руках, все равно бьет дрожь. Дазай проводит кривую, небрежно соединяя соцветия кровоподтеков. У Дазая, кажется, теплеет на сердце каждый раз, когда терзает кого-нибудь, проверяет на наличие жизни. Рю морщится и сам себя тихо умоляет от этих прикосновений не сходить с ума.        — Кажется, урок ты усвоил.       Дазай оценивающе смотрит на «результаты урока» и озаряется удовлетворенной улыбкой. Осторожно отклеивает свеженький пластырь и залепляет разбитый уголок рта. Дазай поразительно худой, бледный, словно тоже страдает от какой-нибудь болячки… Вот только бьет с такой силой, что одним ударом может раскрошить кость.        — Готово, — сухо произносит Дазай, откладывая в сторону аптечку. Рю тянется к пластырю и думает, что если глядеть со стороны, то, наверное, выглядит это как заплатка, торчащая на лице. Нелепо, жалко и отвратительно. Разговаривать теперь будет неудобно, улыбаться вообще невозможно. «Ничего, переживу». Говорит он и так мало, а улыбаться попросту не умеет.       Ему больно, больно, больно от этой чертовой связи. Дазай словно нарочно подпускает ближе, крепче привязывает к себе, чтобы уж точно не сбежал. Дазай изводит, вгоняет в зависимость, медленно-медленно приучает к слепой верности. Мафию нужно любить — если только можно назвать эту нездоровую связь любовью.       Дазай приучает к верности, щедро осыпая ударами, врезаясь приказами в кожу. Так надо. Просто привыкни, Рю. Так надо. Ты знал, на что шел. У Дазая застывает скука в глазах, хоть и бинтует новые раны с врачебной ловкостью, не упускает ни царапины. Расемон, кажется, ему слишком дорог. Слишком уж ценен — в отличие от ребенка, на котором он паразитирует. Рю хмурит брови и думает, что, возможно, Дазаю намного интереснее иметь в учениках черного демона. И все же…       И все же какого-то черта тащит Рюноске после тренировок в свою квартиру, шипит сквозь зубы, что медика лишний раз беспокоить — глупо, и с трепетом вытаскивает бесконечные тугие рулончики белых бинтов. «Ответственность», — думает Рю, когда Дазай, закончив перевязки, снова кидает в руки черный комок плаща.        — Не забывай об осторожности, — советует он. — Ты должен быть всегда начеку. Вас опасно разлучать с Расемоном.       Дазай оставляет у себя на ночь — далеко не в первый раз, и это тоже бьет по самообладанию. Заставляет врать самому себе. Рю прекрасно понимает: в нем самом нет никакой ценности. Учитель просто выполняет долг. Расплачивается за право воспитания Расемона. Проклятому Расемону определенно стоит сказать спасибо за крышу над головой, за то, что равнодушный Дазай сует в руки горячие картонные коробки с лапшой из дешевенького ресторана на пару этажей ниже и спустя какое-то время даже сдается и терпеливо объясняет, как держать в руках палочки. В голове шевелится что-то до ужаса разумное, которое почему-то советует не доверять, не привязываться, оставаться зрячим.       «Поздно», — отвечает Рюноске, слепыми глазами изучая учителя. Дазай ловит его взгляды, тихо смеется, снова заставляя дрожать всем телом — правда, уже не от страха. Рю не боится.       Рю на собственной шкуре выучил, что до смерти Дазай никогда не избивает. Только до обмороков.       Еда жжется сквозь картон, согревая ладони. В горло по-прежнему не лезет кусок, но Рю послушно набивает желудок. Таков уж приказ. Дазай никогда не требует денег. Ответственность встает вдруг невидимым щитом.       Рю получает внимания ровно столько, сколько заслуживает, сколько предусмотрено по законам этой самой ответственности, в которую он никогда еще не играл. С сестрой было по-другому. С сестрой не было никаких обязательств. Ему не нужно было объяснять, почему.       Дазай предусмотрительно держит дистанцию, запирается на ночь в соседней комнате — Рю ясно слышит, как щелкает замок. Но выдохнуть облегченно все равно не выходит. Каждый миллиметр комнаты пропитан Дазаем. Голову раздирают противоречия, хочется биться в истерике, зарываясь лицом в диван. Дазай — чертов хозяин, что тысячами пар глаз смотрит сквозь стены. Рю совсем не хочется привязываться.       И все же новое чувство незнакомой покинутости кинжалом вгоняют в легкие — каждый раз, когда между ними встает третий, врывается вихрем, кроет рьяным матом и, кажется, вызывает Дазая на поединок уже одним лишь своим видом. Каждый раз, когда только-только собранные в ладонях попытки понять, познать Дазая градом сыпятся вниз, бьют об пол. В Дазае снова зажигается что-то чужое, вот только понять невозможно, искреннее ли, фальшивое. Ведь один на один снова спрячет острую улыбку. Снова повернется в замке ключ.       Дазай возвращается неожиданно, мгновенно сдирая слабенький сон. С шумом задергивает шторы, бесцеремонно зажигает свет. Вспышка ослепляет на пару мгновений, но Рю уже вскакивает с дивана, путаясь в плаще. Шире раскрывает глаза, стараясь не жмуриться, и бесстрашно выдает:        — Что-то случилось, Дазай-сан?       Дазай, даже не удостоив взглядом, нервно поводит плечами и раздраженно выплевывает:        — Хорошо, что проснулся.       Рю и не сразу даже замечает, что Дазай в эту ночь явно не пытался заснуть. Все те же аккуратные бинты на здоровом глазу. Все так же затянут на шее галстук. Спит ли он вообще когда-нибудь? Рюноске взглядом ищет часы, но почему-то все никак не находит. Дазай пулей вылетает к дверям, оставляя застывшего Рю в полном недоумении.       Дазая вызывают на миссию? Ночью? Он в опасности? Они в опасности? Пальцы сами собой начинают застегивать пуговицы плаща. Может, вот так и настает время для первого боевого крещения?       Едва только услышав голоса в коридоре, Рю опрометью несется на звук. Вцепляется в дверь до боли в пальцах и жалобно выдыхает, глядя на безжизненно обвисшее тело у Дазая в руках:        — Накахара-сан, вы ранены?       А потом уже окончательно перестает что-либо понимать. В ответ лишь озорно блестят синие глаза, и нагло, по-мальчишески заливисто хохочет Дазай.        — Вольно, Акутагава-кун. Ложная тревога, — усмехается учитель.        — Вы ранены? — механически повторяет Рю, не отводя глаз от Чуи. Рыжий тихо смеется и закусывает губу.        — Это называется «надрался», Акутагава. Все с ним будет в порядке, — и Дазай еще крепче прижимает к себе, закидывает руку друга на плечо. — Кто вообще продает алкоголь такому коротышке?       Чуя не говорит ни слова, просто стаскивает зубами перчатку с левой руки и гордо сует Дазаю чуть ли не под нос средний палец.        — Оставил дверь целой в этот раз, — беспечно говорит Дазай. — Надо же. Спасибо, Чуя.       Рюноске совсем не хочется знать, что было в «другой раз». Хотя представить вполне себе может. Какого черта они такие безбашенные?        — Ну же, Акутагава, прочь с дороги!       Рю вжимается спиной в стену и просто-таки сходит с ума от вполне нормального и естественного желания: поскорее убраться куда подальше.       Чуя вваливается словно к себе домой, плюхается на диван и ловко расстегивает ремешок на шее.        — Привет, шкет, — говорит вдруг Чуя, будто бы только что его заметил. — Прости, но сегодня я сплю на этом диване.       Чуе, наверное, совсем плевать на то, что в доме у Дазая забыл щенок, подобранный на улице. Чуя смотрит на него так, словно во всей этой ночи вообще нет ничего удивительного. Обычное дело. Сколько еще у них было этих «других разов»?       Чуя смотрит на Рю и смеется. Глаза у него вроде бы совсем ясные, даже не скажешь, что он пьян до жути. Рюноске пьяниц ненавидит — на то есть свои причины. Немало молодых гуляк он оставил в свое время гнить в подворотне, перерезав им глотки. Расемон уже натачивает нож, но Рю держит своего зверя в узде. Еще слишком рано. Да и к тому же Дазаю со стороны виднее. Дазай уж точно контролирует ситуацию.       Дазай доверяет партнеру, бесстрашно впуская в дом посреди ночи.       Чуя сбрасывает ботинки и сворачивается на диване. Шляпа съезжает с головы на лицо, и из-под нее раздается:        — Спокойной ночи, Акутагава.       Рю думает о том, что за окном вот-вот забрезжит рассвет.        — Спокойной ночи, скотина, — произносит Дазай, мгновенно вырастающий рядом с Рю. — У тебя есть своя квартира.        — До твоей было ближе, — бормочет Чуя.        — Только не говори, что гнал по городу в таком состоянии.        — Сдохни, — говорит Чуя и ещё сильнее надвигает шляпу на глаза. — Я имею полное право на этот диван.        — О да. Понимаю. Кстати, если тебе интересно, мы так и не вывели с него твою кровь.       Новая картинка живо встает перед глазами: окровавленный Чуя вламывается в квартиру, еле волочит подбитую ногу, оставляя грязно-алые следы… и все так же пьяно улыбается, чуть ли не падая в объятия Дазая. Им словно в кайф со смертью играть. Рю ломает голову над тем, как только не заметил за все это время чужую кровь, въевшуюся в диван. Может, это было совсем недавно? Может, Чуя, пропав на несколько дней, зализывал раны, никому, никому, никому не показывая своей слабости. Кроме вездесущего Дазая, что вечно балдеет от того, как получает над кем-то контроль.       Самодовольный вид Дазая так и говорит ему: «Да, Акутагава, не ошибся, это я из него пули вырезал». Чуя, чувствуя тихое ликование Дазая, спокойно так ему отвечает, совсем четко — слишком четко для пьяного:        — А ты не радуйся. Я еще рассчитаюсь.       А в голосе так и плещется мутная злоба. Рю обжигается об эту злобу неожиданно, хоть и совсем не ему она предназначена. Когда Чуя наконец затихает в пьяном забытьи, Дазай бесшумно кладет руку на плечо. Рю вздрагивает.       «И все же: друзья или враги?»        — У меня тут не ночлежка, — устало заявляет Дазай. — Если выбирать между вами, на улицу я бы выкинул его, но босс не погладит за это по головке. Да и тебе податься сейчас некуда, верно ведь?       Рюноске лишь остается послушно кивать. Некуда. Да и незачем вам врать, Дазай-сан. Отпускать ведь не хотите.        — Выбирай: спишь на полу или спишь с Чуей? — отчеканивает Дазай.       Рю сглатывает, с отвращением ловя ненавистный запах. От Чуи пахнет чем-то крепким, тошнотворным. От Чуи всегда пахнет какой-то гадостью, так, что на душе становится разом тревожно-тревожно, как бы широко ни улыбался рыжий.        — На полу.       Дазай, явно довольный его выбором, удовлетворенно кивает.        — Прекрасно. Если он наступит на тебя утром, я не виноват.       А ведь если верить Дазаю, то Чую не затруднит раздробить все кости, с силой надавливая ногой.       Рю растягивается на футоне, когда Дазай вырубает весь свет в квартире и снова уходит к себе — сидеть за бумагами, книгами, планами убийств. Или чем там занимаются молодые мафиози? Рюноске закрывает глаза, хоть и знает, что не заснет. Это просто очередной приказ, который нужно выполнить. Сделать вид: спать ему ведь совсем не хочется. Тем более рядом с таким опасным соседом.       Он бы и рад вообще с ним не пересекаться. Разве что прикажет Дазай. И это по проклятому приказу Дазая, пересиливая себя, он согнулся тогда перед Чуей в немом поклоне. Чуть ли не до боли, как и предсказывал Дазай.        — Спасибо вам, — пролепетал Рю, себя не слыша. Рыжий демон удивленно вскинул брови.        — За что? Мы с тобой почти не знакомы.       Отблески витражей и правда делали из Чуи какого-то демона, запертого в тесной клетке, но в любой момент готового широко раскинуть затекшие крылья. В темном коридоре все еще не было ни души. Только они двое. Слабенько полыхал огонек зажженной сигареты.        — Вы спасли меня, — упрямо повторил Рю заученный урок. — Когда я потерял сознание и…        — Что, Дазай надоумил лизать мне ручку?       Рю, охваченный ужасом, просто стоял, не в силах вымолвить и слова. Рыжий лучезарно улыбался.        — Не стоит, шкет. И так, на будущее — думай хоть иногда своей головой. Не цепляйся за эту сволочь.       Щеки вспыхнули. Ну и как прикажете вести себя? Рю и так от осторожностей чуть ли не лопался. Слишком, слишком разные. Одному из них точно пришлось бы стать врагом. Ну, или закуской для Расемона, как уж дело пойдет…        — Простите, Накахара-сан.        — Эй, Акутагава, знаешь… — Чуя вдруг замолчал, задумчиво затянулся и выпустил дым чуть ли не в лицо. Потом, небрежно стряхнул пепел, отвернулся и тихо попросил. Попросил, не приказал.        — Знаешь, в такие моменты ты можешь называть меня по имени.