Дети

       — Ну и какого хрена ты так по-уродски его остриг? — насмешливо спрашивает Чуя. Рю чувствует, как впивается мальчишески-заинтересованный взгляд в остриженную макушку, и чуть ли не до скрежета стискивает зубы. Чуя слишком любит распускать руки. Слишком любит лезть не в свое дело.        — Тебя не спросил, — откликается Дазай.       Щедро политый дождем город чуть ли не лопается от влаги. От мокрого асфальта пахнет как-то удивительно по-городскому, резко, пряно. На влажных блестящих дорогах лениво растекается дождливое месиво. Рю вдыхает полной грудью, впитывая непривычную городскую свежесть. И морщится, когда Чуя щелкает зажигалкой, готовясь ко всему этому добавить едкий запах сигаретного дыма.       Рю на самом деле уже просто осточертело быть игрушечным солдатиком. Любопытные взгляды бережно режут на кусочки — с остротой медицинского скальпеля. Рю должен уважать старших. Подыхать ради них, костьми ложиться. Доказывать свою преданность. И если Дазаю взбрело в голову, что Рюноске должен от него ни на шаг не отходить, нужно исполнять. Если должен он верным псом таскаться за смертоносным дуэтом, так тому и быть.       Рю усиленно делает вид, что не задыхается, когда Чуя, полыхая сигаретой, обдает их дымом, ни капли не заботясь о последствиях. Рю просто старается сдерживаться, тихо считая секунды до того, как снова ляжет на голову чужая ладонь. Рю ненавидит быть выставленным напоказ, ненавидит, когда облизывают взглядами. Рю рвется в привычную темноту тени. Стоять за широкой спиной Дазая, прикрывая тыл, ему однозначно подходит намного больше.        — Уродски, — настойчиво повторяет Чуя, не отрывая глаз.        — На себя посмотри, красавчик. Отращиваешь локоны?       У Чуи и правда спускаются уже до шеи рыжие кольца волос.        — А вот это не твоего ума дело, — вспыхивает вдруг он. Дазай едва заметно приподнимает уголки губ. Дазаю невесело, но разве мешало ему это хоть когда-то втыкать в противника наточенные издевки?        — Если ты думаешь, что в таком случае наша бесценная сестричка обратит на тебя внимание, то у меня для тебя есть один очень неприятный сюрприз.        — Придушу, — говорит Чуя, украдкой поправляя отросшие пряди.        — Побереги силы. И руки. Они тебе еще понадобятся.       Рю кажется, что на пару мгновений глаза Чуи становятся алыми. Расемон по привычке рвется наружу, натягивая рукав плаща. Чуя, сверкая алеющей радужкой, приходит в себя все-таки быстро. Не наносит удара. Закуривает вновь. Дазай, явно недовольный таким ранним финалом, мгновенно переключается на новую жертву.        — Акутагава-кун, не опускай голову, — требует он. — Чему я тебя учил?       Дазай с упоением ловит немое повиновение во взгляде — его, наверное, заметно огорчает, если ученик снова уходит в себя, не удостаивая вниманием. Плохо, плохо, Акутагава-кун. Как нужно вести себя перед хозяином, а?       Дазаю, может, снова хочется легким, почти что ласковым ударом вправить мозги нерадивому воспитаннику, оставить новую отметину. Но что-то держит его, не дает выйти наружу горячей жестокости. Когда Рю поднимает голову, то ясно читает у Дазая в глазах обещание повторить парочку уроков хороших манер. Вот только чуть попозже.        — Забей, — говорит Чуя. — Малец хорошо держался перед боссом.       Рю замирает. В висках снова выстукивает навязчивая идея. Он не ослышался? Вы можете повторить это снова, Накахара-сан?       Дазай, подперев спиной мокрую стену штаба, кривит губы в ответ. Дазаю плевать. Сердце медленно остывает.        — Не в этом дело, — сдержанно бросает он. — Ты хоть понял, о чем мы сегодня говорили, Акутагава?       Откровенно говоря, не было ничего сложного в том, чтобы «хорошо держаться перед боссом». Для бродячего пса, каким-то чудом допущенного в темные залы, где резво пишется история преступного мира, важно было стоять смирно, следить за каждым вдохом Дазая и ни в коем случае не давать липкому страху показывать свои коготки. Не глазеть удивленно на подземных королей Йокогамы. Не нарушать звучную речь босса рваным кашлем. Рю привыкал к мафии, привыкал к чужим рукам, которые крепко сжимали плечи, наносили безжалостные удары и умело залечивали раны. Пропитанные грязью и кровью переулки трущоб неспособны были так же мастерски вводить под кожу зависимость.       Труднее всего, пожалуй, было сдерживать боль, горевшую в глотке. От сладкого запаха женских духов немного мутило, эта незнакомая сладость раздразнивала старые болячки, окутывала, словно туманом. Собственная омерзительная чувствительность к каждому новому ощущению раздражала настолько, что поскорее хотелось вернуться к тренировкам, чтобы получить заслуженную россыпь ударов. Чужими руками наказать самого себя за гадкую слабость.       Рю послушно терпел суровое заседание, не вслушиваясь в слова. Лишь считывал общее настроение, подпитывал себя новыми наблюдениями. Босс, возвышавшийся во главе стола, был грозен, но все равно улыбался. Возле уголков рта пролегли отметины жестких складок. Босс был похож на Дазая, повзрослевшего лет на двадцать. Та же темная, непостижимая тревога билась в сердце каждый раз, когда он зацеплял краем взгляда, оценивая новую пешку в своей игре.       Напротив сидел Чуя — рука об руку с незнакомой молодой женщиной — и смотрел во все глаза на босса, жадно ловя каждое слово. Подкрашенные губы женщины тоже были растянуты в улыбке, хоть и очевидно не было во всем этом ничего смешного. Это от нее шел тягучий, невыносимо сладкий, дразнящий аромат. Длинная розовая челка скрывала один глаз, второй опасно поблескивал. Рю почти сразу же связал эту женщину с Чуей, хоть и не были они так уж сильно похожи.       Дазай сидел рядом — так близко, что действительно можно было видеть его дыхание. Дазай сидел рядом — юное отражение Мори-сана. И, кажется, тоже слушал босса не слишком внимательно.        — Акутагава-кун.       Дазай, прищурив глаз, ждет ответа.       Он уже отлично выучил, что лжи Дазай не терпит. Если только не врет сам, умело заигрывая с жертвой, попавшей ему в руки.        — Акутагава-кун.        — У вас появился новый враг, — хрипло отвечает Рюноске, обжигаясь о неожиданную внимательность Дазая. — Враг, которого нужно ликвидировать.        — А теперь скажи это снова, но уже без ошибки.       Он раздумывает не так уж и долго, чем и заслуживает легонькую искру лживого одобрения.        — У нас появился новый враг, — выдает Рюноске, глядя учителю в глаза. — И если вы позволите, Расемон разорвет его на куски.        — Хорошо. А теперь ответь мне, что мне с тобой делать?        — Дазай-сан, я вас не понимаю.        — Пора бы уже научиться понимать.       Рюноске обдает холодным влажным воздухом, ветер забирается под расстегнутый плащ, тянет за рубашку. По голой шее пробегает холод — там, где раньше защищали от ветра волосы. Дазай отлипает от стены, вытягивается во весь рост. Чуя чуть ли не роняет изо рта сигарету, предчувствуя бурю.        — Дазай, — тихо говорит рыжий. Рю тотчас же сплетается с ним взглядом, пытаясь подцепить ответ, объяснение. Учитель, лениво растягивая слоги, с потрясающим нечеловеческим равнодушием начинает медленно вгонять ему в сердце новую боль.        — Должен ли я опять тащить тебя за собой, Акутагава? Ты ведь так рвешься в бой. Это было бы отличным испытанием для тебя. Вот только я играю с огнем с той самой минуты, когда бросил тебя в свою машину. Кто будет подтирать за тобой кровь? Я не буду. Чуя тоже не будет. И мы вряд ли сумеем вынести с поля боя твои кости, если ринешься в огонь. Должен ли я позволить твоей слабости поставить под угрозу безопасность? Не свою безопасность, я в состоянии позаботиться о себе. Безопасность всей организации.       Сердце рьяно бьет о грудную клетку, Рю захлебывается от гнева, не находя нужных слов. «Привязываете к себе, чтобы бросить? Да, Дазай-сан? Я не оправдываю ваших надежд? Я зря блюю кровью после ваших ударов, учитель?»        — Если так хочешь уничтожать наших врагов, уничтожь сначала собственную слабость. Я мог выбросить тебя на улицу уже тысячу раз.        — Я останусь, — угрюмо отвечает Рю. — Я останусь, если таков ваш приказ.       Ему так и хочется разлить между ними всю накопившуюся дерзость. Рю хищно сверкает глазами. «Ну же, Дазай-сан, прикажите мне. Неужели боитесь?»        — Тебе еще рано говорить от имени организации. Не забывай, что ты все еще бездомный пес, которого приютили просто так. И нет, я не требую благодарности. Никому здесь не нужна твоя благодарность. Просто служи верно, следуй приказам.       На глазах закипают злые слезы. Сквозь мутную пелену Рю почти ничего не видит. Но чувствует этот тревожный, едкий, знакомо-незнакомый запах, от которого кружится голова.        — Эй, Дазай, — слышит он резкий голос Чуи. — Какой же ты кусок дерьма, Дазай.        — Тебе напомнить, каким тебя подобрала мафия? Не лезь, партнер.       Дазай вдруг разворачивается к Чуе и ловко вырывает из рук сигарету. Огонек погибает, безжалостно втоптанный в лужу.        — Твои сигареты влияют на Акутагаву похуже, чем мое воспитание, которое ты так ненавидишь. У него больные легкие.       Рю, выбитый из колеи, влажными глазами смотрит на тех, кого должен считать своими семпаями. Кого должен уважать.       Подыхать ради них. Ха! Кто бы еще ему это позволил.       Дазай подходит ближе и предлагает свой козырь, чуть ли не насильно втискивая в ладонь. Подачка огнем льнет к сердцу, пронзая насквозь. Рю думает, что, наверное, именно так чувствует себя человек, нанизанный на длинный клинок Расемона.        — Если не позволишь гневу полностью захватить тебя, тебе разрешат встретиться с сестрой.