Дети

      Озаки-сан на него смотрит брезгливо, как на мерзкое невыводимое пятно, растекшееся по отдраенному до блеска паркету. Озаки-сан стоит еще выше, на самой недосягаемой из острых вершин. Озаки-сан, без сомнений, заслуживает самого низкого поклона и тихого повиновения. Хоть им и плевать друг на друга.       Она дарит ему блеклую снисходительную улыбочку, от которой так и веет усталостью.        — Дазай-кун подобрал тебя, верно, мальчик?       Рю молча кивает. От одного упоминания Дазая уже бегут по спине мурашки, ноют с новой неожиданной болью покалеченные руки. Озаки-сан явно не в восторге от Дазая. Рюноске растягивает рукава рубашки, чтобы скрыть чернеющие на запястьях отметины. А потом и вовсе заводит руки за спину. Снова кланяется госпоже, пытаясь скрыть волнение.       Старшая сестра мафии смотрит на него как на прокаженного. Оставленное на нем клеймо и так горит чересчур ярко. Что уж тут скрывать. Да, он принадлежит Дазаю. Вы ведь сами это видите.       Украшения, вплетенные в розовые волосы, жалобно позвякивают, стоит ей только чуть наклонить голову. Звонкий-звонкий женский голос бьет по ушам.        — Дазай-кун никогда не был паинькой. Но он хорошо тебя воспитал. Это радует.       В ее голосе так и звенит безразличие. Озаки-сан удивительно чуткая, но слишком уж умная, чтобы осыпать жалостью. Не ее ребенок — не ее проблемы. Пусть Дазай возится с тобой, Акутагава-кун. С какой стати будет она исправлять чужие ошибки?       Слухи расползаются быстро. Рю уже успел старательно выцарапать в памяти две вещи исключительной важности. Первое: все-все изломанные детки, что притащились в поисках приюта в черные дворцы мафии, попадают в ласково-жестокие руки Озаки-сан. В этих белых ладонях взращиваются медленно преданность и покорность, искреннее уважение. Второе: попробуйте только косо взглянуть на розовую госпожу. Если вам дорога жизнь, будьте повежливее. Иначе тотчас же встанут дружным строем на защиту оскорбленной святыни молодые убийцы, заботливо вскормленные старшей сестрой.       Акутагава-кун — исключение. На нем пробуют иные методы воспитания. На нем опыты ставят с маниакальной щедростью. Он попросту не должен был пересекаться с великолепной Озаки-сан. Это великолепие было не для него.       Озаки-сан хищно прищуривается.        — Я бы хотела взять под опеку твою сестру. Если ты не против, конечно. Кажется, мы неплохо ладим.       Рю отлично понимает, что ни черта это не вежливо, но пялится на Озаки так, что ей стоит задуматься, а не выпадут ли глаза у него из глазниц. Чтобы госпожа спрашивала разрешения у такого, как он? Не смейтесь, Озаки-сан. Издевательств он не терпит, а за обиду мстит горячо. Не нужно смеяться. Не дразните черного зверя.       Господи. Ради всего святого — хоть душа у него пустая, черная-черная-черная, полумертвая. Ради всего святого. Не трогайте сестру.       Рю тошнит от всех этих красивых сказочек про расцветающие во тьме нежные цветы. У нее и так вырезали из сердца тот кусок, который должен был быть беспечным, ласковым детством. Втоптали в грязь. Заставили задыхаться, выть от боли, каждую секунду дрожать от страха за собственную жизнь.       Не было такого уговора. Он присягнул на верность Дазаю, свято веря в то, что ни одного волоска больше не упадет с головы Гин.       Рю чувствует, что еще чуть-чуть — и начнет он задыхаться, наполненный гневом и злостью просто-таки до краев.       Озаки Кое проводит узкой ладонью по плечу — издевательски медленно, так, что вполне хватает времени на то, чтоб разгорелось жаркое желание вывернуться, дерзко обжечь взглядом. Рю кажется, что потом она будет чуть ли не кожу с ладоней сдирать, пытаясь смыть невидимый след от прикосновения. Вывести трущобную грязь. Вывести рабское подчинение Дазаю, которым Рюноске пропитан насквозь.       — У тебя ведь нет никого, кроме сестры. Я права?        — Да, Озаки-сан. Это так.       Не думать, не думать, не думать о мертвых глазах тех детей, которые слепо доверились Расемону, поверили в то, что прирученный демон сможет быть рядом всегда, сможет защитить несмотря ни на что.       Озаки-сан снова выдавливает из себя улыбку. Время будто застывает. Почему же ей нравится все делать так медленно-медленно? Рю думает, что вот уже целую вечность они идут по этому бесконечному коридору. Осторожничает, чтобы не зацепить ненароком свои драгоценные шелка, не растерять россыпь бриллиантов? Или же просто изящно тянет время, заставляя его по щелчку пальцев остановиться? Она ведь умная, невероятно умная, лишь идиот пойдет против нее. Она ведь знает, что стоит ей только повернуть ключик в замке, выпустить сестру на волю (хоть на мгновение), черные ленты тут же притянут к себе, привяжут накрепко. Рю совершал много ошибок, но эту уж точно не повторит. Не отдаст Гин.        — Она хорошая девочка. Ты знал, что твоя сестра — хорошая девочка? Тьма почему-то не поглотила ее до конца. Я до сих пор ломаю голову над этим. Вероятно, твоя заслуга в этом тоже есть.        — Нет, — честно отвечает Рю. Внутри по-прежнему пусто. В этой пустоте нет даже слабой искорки нежности, когда-либо коснувшейся сестры. Какого только черта не возненавидела его всем сердцем? У нее-то сердце было, всегда было. Мягкое такое, совсем-совсем просто задеть. Одно удовольствие вгонять проволоку в такую мягкую душу.       Рю отворачивается.       Тихо-тихо, четко проговаривая слова, чеканит свои условия:        — Она еще ребенок. Она не знает, что такое тьма. Не понимает, где теперь находится. Я буду благодарен вам и Дазай-сану, если вы позаботитесь о ее безопасности. Но не впутывайте ее во все это. Даже если наши пути разойдутся.       «Даже если наши пути разойдутся, я буду знать, что она жива».        — Кто научил тебя так красиво говорить, мальчик? Я не ожидала такого от маленького нищего.        — Я не нищий, — отвечает Рю, храбро глотая обиду. — Я пес Портовой мафии.       И плевать, что Дазай говорит, будто он еще не достоин. Рю сделает все, чтобы отвоевать себе право гордо называть себя этим именем.        — Кажется, твоя сестричка очень любит тебя. Любит своего брата. И будет любить пса Портовой мафии, если понадобится.       «Не произносите этого слова, Озаки-сан. Я не умею любить. Я не полюблю в ответ. Просто спасите Гин, раз уж я не могу сделать это сам».        — Послушай, Акутагава-кун, однажды она вырастет, — спокойно объясняет Озаки. — Она сама будет вправе решать, что для нее хорошо, а что нет. Возможно, ей самой захочется защитить тебя. Не думай, что спасаешь ее, ограждая от мафии. Ты не спасешь сестру так. Она научится убивать ради тебя. Покроется с ног до головы кровью. Однажды она вырастет, и ты ничего с этим не сделаешь.       Рю лишь крепче сжимает кулаки. Озаки-сан чертовски права, тысячу раз права. На что тут надеяться? Он подписал приговор им обоим. Цветок распустится во тьме… Или как там она говорит? Рю уже хочет грохнуться перед госпожой на колени, вымаливая позволения поскорее уже увидеть Гин — хоть и умолять кого-то он тоже не умеет. «А что я вообще умею? Что могу, кроме как стоять рядом и молча наблюдать?» — думает Рю, чуть было не разрывая манжеты рубашки со злости.       Озаки-сан уже одним своим видом заставляет чувствовать себя жалким, безмозглым ничтожеством, не имеющим прав. А ведь он не такой. Стал бы тогда Дазай-сан тратить на него свое время?       Рю гордо выпрямляет спину, отбрасывая страх прочь.       — Когда я могу увидеться с Гин? — спрашивает он. Оставьте эти пытки для кого-нибудь другого, Озаки-сан. Он уже привык к пыткам и пострашнее.       Озаки удовлетворенно склоняет голову.        — Дазай-кун передал мне, что я могу безбоязненно устроить вам встречу. От тебя требуется лишь держать себя в руках, мальчик. Не разочаровывай своего учителя.       Рю внимательно следит за ее руками, когда она действительно вынимает из шелковых складок настоящий, вполне себе осязаемый ключ. Тот самый, существование которого так долго и мучительно растравливало душу.        — Знаешь, иногда ты напоминаешь мне кое-кого, Акутагава-кун, — со вздохом говорит Озаки-сан. Ей уже осточертело, кажется, возиться с чужими игрушками.       Озаки отпирает комнату. В комнате темно. В комнате пусто.        — Жди здесь, — приказывает Озаки. — Тебе стоит снять плащ.       Хочется яростно замотать головой. Нет, нет, нет, не снимет. Раскинет пошире когтистые молнии обновленного Расемона, ставшего сильнее и стремительнее, встанет на защиту.       Снимет лишь затем, чтобы снова укрыть сестру, дрожащую от холода. Только от холода — страх из нее он тихо клянется вывести прежде всего.