Дети

      Озаки-сан легким, изящным движением обнажает сверкающий кусочек лезвия — буквально на пару мгновений. Чтобы полыхнула серебряным блеском катана, чтобы резануло по глазам. Чтобы припугнуть немного трущобных детишек. Сестрица не обидит. Вот только проверять на прочность ее терпение не надо. Просто поверьте. Рю думает о том, насколько же она сильная. Оружие в руках вертит совсем играючи. Ей бы куда больше подошло сжимать в холеных пальцах какой-нибудь веер или еще какую безделушку.       Озаки-сан великодушно напоминает, что даже в мафии никто не забывает о манерах. И если горячий на голову Акутагава-кун все же решится что-нибудь выкинуть, его будет ждать наказание. Даже не нужно тревожить Дазая — пусть собирает свои бинты, готовясь к вылазке. Озаки-сан сама прекрасно умеет преподавать действенные уроки наглым малолеткам.       «Вас понял, Озаки-сан». Рю сглатывает. Осторожно, все еще не веря своим глазам, он переводит взгляд с высокой статной госпожи на маленький живой комок, отчаянно вцепившийся в расшитую золотом розовую ткань. Знакомые до боли серые глаза заинтересованно поблескивают. В них, кажется, перемешался испуг с радостью, в них разгорается запретное желание вихрем втиснуться в объятия. Озаки прячет катану с ловкостью фокусницы, с опасной нежностью гладит свободной рукой детскую головку.       Рюноске вытягивается во весь рост, чувствуя, как ноют плечи. Белый платок на шее его как будто бы душит, врезается в глотку. Рю гордо задирает подбородок, бесстрашно глядя сестре в глаза. Кто-то там говорил, кажется, что у него глаза в точности такие же. Неужели так? Неужели настолько затравленно глазеет на семпаев?       Гин смотрит на него, почти не моргая. И все ждет, ждет, когда же наконец сделает он первый шаг. «А мне-то что делать, братик?» — рассеянно выспрашивают ее глаза. Ее впервые заперли в четырех стенах. Впервые попробовали приучить к дому — к настоящему дому, не к месту ночлежки, не к временной стоянке.       Рю набирает в легкие побольше воздуха.        — Озаки-сан, — выдает в конце концов он. — Могу я попросить оставить нас с сестрой наедине?       Только бы не проскочила непрошенная искорка дерзости! Озаки-сан понимающе кивает. Прячет кисти рук в просторных рукавах.       — Будь смелее, Гин-чан, — Озаки хитро косится в сторону сестры, и та послушно выпускает кимоно из рук. Они оба провожают Озаки-сан взглядом, а когда дверь бесшумно закрывается за ней, словно по команде поворачиваются друг к другу. И замирают. Встреча двух детей из аристократических семей Йокогамы. Вот на что это, черт возьми, похоже. «Мне поцеловать ей руку?» — думает Рю. Мысли у него все как в тумане. Так ждал ведь, так рвался, готов был дорожкой из трупов бежать к сестричке. Что ж торчишь теперь истуканом, а? Вот она, совсем рядом. Держи крепче.       В груди скребется что-то пугливое, злое. Рюноске наклоняет набок голову, усиленно понять пытаясь, что же тут не так. Почему сестра, с которой он бок о бок продирался через годы скитаний по улицам, вдруг кажется такой… другой?       Гин растерянно накручивает на палец выбившуюся прядь. Длинные черные волосы заплетены в косу, голова тщательно прилизана. Гин никогда раньше волосы не заплетала, хоть и страдала вечно от этого: то за проволоку зацепится, то испачкает липкой паутиной. Рю собственноручно вытаскивал из спутанной гривы темные, жесткие комья земли. Гин шипела от боли, стоило только потянуть за волосы чуть сильнее, чем обычно. Шипела совсем по-кошачьи, натурально так. Да и царапалась всегда неплохо. Рюноске вдруг ловит себя на том, что отчаянно хочется носом уткнуться в эту вычищенную головку — совсем как раньше. Проверить, остался ли тот самый теплый запах, родной, вызубренный до оттенков. Не станет же Озаки-сан тратить свои драгоценные духи на подобранную на улице собачонку.       Гин другая. Такая маленькая, белая, точно фарфоровая. Как только не разлетелась на осколки за все это время? Гин мнет в руках рубашку, своими до жути внимательными глазами разглядывает брата — так тщательно, словно не хочет упустить ни единой новой детали.        — Дай руку, — просит Рю. Сестра послушно протягивает ему сразу обе ладони — тоже белые-белые, что совершенно непривычно, странно.        — Поверни, — говорит Рюноске. На детских ладошках кое-где аккуратно налеплены кусочки пластыря. «Снова поранилась?»        — Брат, — выдыхает Гин. — Ты такой… Такой…       «Чужой?» — проносится в голове болезненной вспышкой.        — Взрослый! — восхищенно договаривает Гин. Рю по неосторожности зажимает ее пальцы, наверное, слишком сильно. Сестра недовольно морщится, но руки не вырывает.        — А можно… — начинает Гин и тут же затыкается. Сестра отчаянно просит ласки. Глупая. Ничему жизнь не учит. Вопрос обрывком повисает в воздухе.        — Ага, — выдавливает из себя Рю и порывисто, с силой обхватывает за плечи, толкает к себе, заставляя крепче прижаться к груди. Гин с наслаждением зарывается лицом в потрепанный черный плащ. С наслаждением вслушивается в то, как колотится сердце брата. Рю стискивает ее еще сильнее, чувствуя в мускулах сталь.        — Тебя вылечили? — строго спрашивает он. Гин шмыгает носом. «Не вздумай реветь!»        — Я в порядке, братик! — обиженно отзывается она. — И теперь я тоже могу постоять за себя!       Она дергает его за рукав, скребет плечо.        — Пусти! Сейчас покажу тебе кое-что.       Рю машинально разжимает объятия.        — Не подглядывай! — предупреждает Гин. Она с таинственным видом лезет в карман брюк — тоже таких чистеньких, без единого пятнышка, сверкающе-черных. Кажется, о ней и правда хорошо позаботились. Гин вынимает какой-то легонький блестящий предмет, протягивает на ладони.        — Можешь посмотреть. Только он очень острый.       Нож. Маленький складной ножик, легкая серебряная рыбка. Рю неуверенно берет в руки. Ножик, кажется, такой потрясающе гладкий, что вот-вот выскользнет у него из рук. Настоящее сокровище. В Сурибачи за него отдали бы многое. Каждый малолетний трущобный охотник в Сурибачи мечтал о таком ноже. Рю делает шаг в сторону — прежде чем выпустить лезвие наружу. Ему все еще боязно: вдруг поранит ненароком сестру.       Сияющее чистотой смертоносное лезвие лукаво поблескивает. В нем, как в зеркале, отражается восторженное лицо сестры.        — Откуда у тебя нож, Гин?       Она с неожиданной ловкостью выхватывает ножик, натренированным движением схлопывает лезвие и застывает в боевой позе. Глаза горят победным огнем.        — Подарили. Мне сказали, что теперь он мой. Он очень-очень острый, Рю. Такой же острый, как твой Расемон. Может, даже еще острее. Ты только не завидуй.        — Не буду.       Гин другая. Гин непривычно живая. Нет, даже не так. Оживленная. Словно и правда кто-то втиснул в нее живительную силу. «Тебя не обижали?» — хочет спросить Рю, но вовремя затыкается. У Гин все прекрасно. Гин с искренним обожанием вылизывает его взглядом. И вдруг заявляет сама:        — Если тебя кто-то обидит, я порежу его на кусочки.       Она снова демонстрирует ножик. Рю кажется, что синяки на запястьях вдруг становятся тяжелыми-тяжелыми, больно сдавливают руки. Нет, он не врет сестре. Его не обижают. У него тоже все отлично, хоть и барахлят немного легкие. Ребра целы. Руки не сломаны. Хоть сейчас в бой — зря что ли берег его Дазай-сан?       Рю честно теперь уже не знает точно, где ему стоит находиться. Где его настоящее место. Рядом с сестрой? В мозг впиваются чертовски разумные, правильные слова Озаки: «Ты не спасешь сестру так». Мафия умеет многое. Чего ей стоить вырастить из хрупкой грязной попрошайки ловкую убийцу? У Гин под тонкой кожей напрягаются мускулы. Гин греет в ладонях оружие как самую лучшую игрушку. И ни за что ведь с ней уже не расстанется. Когда только они успели вырасти?..       Он чуть было не задыхается, когда внушает себе, что Гин обмануть действительно невозможно, что видит она все насквозь, что не скрыть от нее синяки, порезы, ссадины. Не скрыть проклюнувшуюся слабость.       Он снова обнимает сестру. Пока есть время, пока не отнимут снова. Будто все вокруг задались одной-единственной целью — оторвать от него подальше все то, к чему он почему-то упорно тянется.       «Я должен стать сильнее. У меня нет другого выхода».       Молодой господин бросил его, даже не попрощавшись. Не оставил напоследок даже памятной царапины, осторожно скользя ножом по оголенной шее. Рю зло прикусывает губу. Сколько еще крови нужно ему пролить, чтобы заслужить наконец место рядом с Дазаем? Гин наверняка замечает, как сердце у него начинает биться все чаще. Знала бы ты еще, сестричка, что разгорается у брата по всему телу сумасшедшее пьяное желание поскорее быть снова нещадно отлупленным. Рю ревниво думает о том, как ярко-синее сияние способности обездвиживает безымянных врагов. Ему просто-таки до боли хочется вколотить голову Расемона в горящую синим пламенем ладонь. Так, чтобы щит не выдержал, треснул, раскололся надвое. Мысль о победе заставляет забыть обо всем на свете. Даже о том, что демон-Дазай на самом деле вполне может оказаться обычным человеческим мальчишкой, которого пристрелить врагу легче легкого.       Очнуться получается только тогда, когда Гин, почти что задеревеневшая в его мертвой хватке, обеспокоенно поднимает глаза.        — Отпусти, братик.       Рю вздрагивает. «Может, я не хочу отпускать?»