Дети

      Дазай пропадает на неделю, и Рю хочется выть от безысходности и неведения. Разве справедливо это? Вот так неожиданно кануть в бездну, укатить прямиком навстречу смерти. Уйти, не оставив никаких инструкций. Никаких заданий. Просто приказав напоследок уничтожить собственную слабость. Почти что с отвращением.       Он и сам чувствует не то отвращение, не то настоящую жгучую ненависть к себе, которая почему-то только растет, раздувается, несмотря на то, что он так яростно клянется побороть проклятую слабость. Дазай, черт возьми, пропадает именно тогда, когда Рю нуждается в нем наиболее отчаянно. Он всадил бы себе наркотиком в кровь его одобрение, если бы только до него дорвался. Ладони мгновенно покрываются потом. Рю тонет в своих больных, тягучих мечтах… Мечтах? Демонам позволено мечтать?       Всю эту чертову неделю он сидел как на иголках. Окончательно потерял сон — спал он и так всегда мало, знал, что в любую секунду нужно быть готовым подорваться с места. Вот они, все прелести жизни кочевника. Изъеденные, нездоровые, но самые острые реакции.       Рю просыпался теперь и от ударов грозы. Мгновенно сбрасывал одеяло на пол и растерянно вслушивался в близкие раскаты грома, бьющие по ушам. Не показалось ли ему? Не колотит ли кто в дверь? «У нас появился новый враг», — восставали в памяти собственные бесстрашные слова. Под шум серого ливня за окнами Рюноске решительно натягивал броню, прижавшись к стене. Полоски черного металла мягко шелестели по полу. Вдруг кто-то выжил из ума настолько, что вздумал обстрелять штаб? Вдруг разгорелась война? Вдруг валяются уже снаружи кучки трупов, нашпигованных свинцом. Или разломанных на части — кто знает, не затесались ли среди врагов боевые эсперы?       Расемон крепко обхватывал руки, Рю чувствовал, как становилась металлически-жесткой черная ткань. Вторая кожа. Чертовы доспехи. Напряженные пальцы Расемон, словно облизывая, медленно-медленно обтягивал тканью. Черные перчатки, в которых прятались настоящие ножи. Рю готов был выпустить когти на каждую вспышку белой молнии, озарявшую окно.       Все это время Рю ждал. Он и сам плохо понимал, чего именно он ожидал с таким трепетом. Появления на пороге длинной фигуры наставника? Приказа ринуться наконец в бой, не жалея себя? Рю не хватало крепкой затрещины, такой, чтоб привела в чувство, вновь заставила подняться с земли. Помня единственный завет Дазая, он загонял себя до полуобмороков. Все пытался выдавить из слабого тела стоны, рожденные настоящей болью. Нередко после самостоятельных тренировок (совсем уж никчемных по сравнению с тем, как умело и действенно истязал его Дазай, раздразнивая, не давая перевести дух) у него мутнело перед глазами. Хотелось зареветь из-за того, что снова не оправдывал надежд. Дазай-сан уж точно не позволил бы жалеть себя.       Он бесцельно бродил по штабу, невольно играя роль призрака, такого заморенного, что вряд ли обратил кто-нибудь внимание на блеклую тень, оставшуюся от новичка. Вопреки всем желаниям Рю старался не попадаться на глаза сестре. Тогда бы он точно разревелся, едва почувствовав на своем плече крохотную нежную лапку. А ведь еще ни разу, ни разу не позволял он Гин видеть его слезы. Возможно, она считала его сильным, даже не имея никакого понятия о том, что такое сила истинная.       Рю и сам, честно говоря, не имел об этом точного представления. Но отчетливо видел, что в холодных глазах Дазая светилось это безупречное знание секрета. Он обязан был знать правду — до мельчайших подробностей, чтобы безошибочно выстроить из Рю то, что нужно было. То, чего жаждала организация, принимая каждый раз нового оборванца под свою крышу.       Без Дазая было невыносимо.       Рю изводил себя догадками. Отказывался верить во что-либо: выучил ведь уже, что веру обычно дробят на осколки и всаживают потом в грудь — до первой крови.        — Твой учитель хочет видеть тебя.       Рю встревоженно поднимает голову. Да, вот так и вгоняют точным ударом осколок в сердце. Чтобы сжималось болезненно, чтобы разливало из колотой раны опасное тепло по всей груди.       Нет, не сон. Не оглушающий гром в ливень, а самые настоящие сильные удары в дверь. Крепким мужским кулаком. Рю краешком сознания цепляется за мысль, что не стоит, конечно же, не стоит вытягиваться во весь рост перед безымянной шестеркой, задерживать дыхание, ожидать приказа, которого не будет. Здоровенный мужчина (чуть ли не втрое крупнее самого Рюноске) застывает в дверях каменным изваянием. Рю осматривает его крупные ладони и понимает, что такой вот ручищей можно запросто вышибить мозг такому сопляку, как он, даже особо не напрягаясь. Человек в черном — один из тех, что постоянно трется возле Дазая. Один из тех, кому приказано защищать его, что бы ни случилось.       Глаза человека скрыты под темными стеклами очков. В груди вместе с тем самым осколочком поблескивает неподдельное злорадство, растет, набухает. Взрослые люди, сильные взрослые люди, люди-гиганты, люди-солдаты, испытанные во множестве битв. А для Дазая всего лишь невзрачные пешки. Он не стал бы запоминать даже имена своих оловянных солдатиков. Им не позволено быть любимыми игрушками. Разламывать с истинным наслаждением Дазай все же предпочитает его, Акутагаву Рюноске, недавно подобранного, дикого, злого. Ему и только ему разрешается возвышаться над всеми ними. Гордо носить звание ученика Дазая, растягивая окровавленный рот в кривой усмешке.       Осознание этого ударяет в голову неожиданно. Рю гордо задирает подбородок, упиваясь оказанной ему честью.        — Где меня ожидает Дазай-сан?       За стеклами солнцезащитных очков, кажется, совершенно пусто. Пустые дыры глазниц. Белое лицо проводника ничего не выражает. А ведь стоило ему хотя бы брезгливо оскалиться, глядя своими дырявыми глазами на хилого подростка в безразмерном плаще, только-только попробовавшего власть на вкус.        — Согласно поступившей мне инструкции, я должен отвести тебя на место, — чеканит мужчина. Рю вдруг замечает, что и голос у него совсем бесцветный. Часть инструкции? Кажется, Дазай-сан не очень рад болтливым языкам вокруг.       Рю полностью, с макушки до пяток охватывает эта липкая, фальшивая надежда — придуманная значимость собственной шкуры. Дазай жив. Дазай жаждет выдать новые приказы. Рю Дазаю тоже необходим. И пускай будет мучить, разрывать на части, впиваться в плоть. Он ему нужен. Рю брошенным уж точно не окажется.       Ему уже хватает смелости на то, чтобы глядеть дерзко, кусая взглядом. Пусть только попробует увидеть в нем нищего! Рю учится быстро, на лету схватывает. В этой организации полно тех, кто валяется на несколько ступеней ниже. И если какому-нибудь молодому окровавленному мажору вроде Чуи еще позволено смотреть свысока, то на рядовых солдат это право отнюдь не распространяется. На улице слабо капает дождь. Совсем безобидный дождик, если сравнивать с теми ливнями, которые Рю когда-то переживал в трущобах со своими ребятами. В глубоких лужах дождевая вода смешивалась с грязью, в этой отвратной хлюпающей трясине можно было запросто утонуть. И то не жаловались — смело залезали по колено в грязь. Несколько невесомых капель ударяют по плечу. Проводник раскрывает над Рюноске зонт. Огромный такой, мутно-черный. В мафии словно всегда носят траур. И немудрено — сколько бойцов находят задушенными в черных паучьих сетях. Рю плюхается на заднее сиденье подъехавшего авто, начисто забывая о былом изяществе. Изящество трущобного щенка. Ха! Отлично, отлично, ничего не скажешь.       Сердце начинает тревожно постукивать, когда автомобиль (слишком уж невзрачный для безупречной мафии), все больше и больше отдаляясь от штаба, выруливает с оживленной улицы и проскальзывает между домами. Место встречи запрятано где-то среди серых домов, так сильно похожих друг на друга, обделенных неоновыми огнями, увешенных налипшими балконами, перекошенными трубами. Рю помнит о своем положении. Помнит о том, что раз уж «учитель хочет видеть его», то имеет он полное право смаковать свои первые приказы, хлестко бить вопросами. Но затыкается, только раскрыв рот. Нет. Уж лучше промолчать.       Автомобиль шелестит по асфальту, делая плавную остановку. Капли дождя превращают вывеску на крохотном здании (по сравнению с громадинами штаба) в размытое пятно. Рю туже перевязывает пояс, чтобы не угодили длинные черные ленты прямиком в грязь. Дождь ласкает шею, и Рю поднимает помятый воротник плаща. Тяжелая дверь открывается чуть ли не с визгом. Рю спотыкается уже на пороге, яростно озирается по сторонам. Не ждут тут разве с нетерпением хоть какой-то его ошибки? Безликий человек — очки на половину лица — так и остается бесстрастным булыжником. По ноге скользит что-то мягкое, живое. Секунда — и в раскрытую дверь забегает промокший рыжий кот. Останавливается у лестницы, ведущей наверх, на второй этаж, лижет лапку, расправляет длинный хвост. Пушистый, наверное, если хорошенько просушить на солнце. Из полусумрака помещения горят зеленые огоньки кошачьих глаз.       Внутри растекается стойкий больничный запах. Неизвестные препараты скребут горло, Рю снова приходится бороться с проклятым раздражением. Он сглатывает слюну.        — Проходи, Акутагава-кун, — слышит он знакомый голос, от которого душа в пятки уходит. Рюноске тут же, как есть, бухается на колени. Расемон расползается по полу. Вся спесь сбивается разом, стоит лишь услышать тяжелые шаги босса. Почему не в штабе? Почему здесь? Голова просто отказывается соображать. Не забыть бы, как дышать. Забудь о своих жалких попытках поиграть с властью. Сейчас по тебе ударит новое наказание, Акутагава-кун.        — Встань.       Рю послушно следует словам босса. И вновь Мори-сан совсем-совсем непохож на свою настоящую темную, жестокую сущность. Мори щурится, поправляет съехавший галстук, небрежно сует руки в карманы белого халата. И все же страх перед боссом никуда не пропадает. Рю пьянеет от того, что главный дьявол этого города, хмурый, небритый, бредет рядом, склонив голову.        — Дазай-кун настоял на вашей встрече, — говорит Мори. Рю давится запахами лекарств, трясет головой. Да, босс, все он понимает отлично. А потом все вдруг с ужасающей скоростью действительно встает на свои места. Не повезут же шестнадцатилетнего ребенка с пулевым ранением в госпиталь! По телу пробегает дрожь. Нет, Дазай никак не мог вот так просто попасться. Не позволил бы врагу добраться до сердца, не позволил бы в грязь втоптать свое несомненное величие. Дазай никогда бы не проиграл. Демоны не проигрывают. Эту хитрость невозможно превзойти. Дазай бы никогда…       Рю несмело делает шаг в серую палату. Такую бедную, что ни за что не скажешь, что именно здесь держат самых умелых, самых ценных преступников, опаленных собственным неукротимым пламенем. Плотные шторы глушат свет. Глушат звуки. По комнате раскидывается холодная тень.       Он замечает самого Дазая, наглухо укутанного одеялом, не сразу. Первым в поле зрения попадает Чуя. Неподвижный, скрытый в этой душной серости, он вдруг резко распрямляется, будто пружина, выстреливает вперед, рассыпая недобрые искры. Рю не удается толком рассмотреть его перекошенное от злости лицо. Рыжий срывается с места, вихрем проносится к дверям и, не говоря ни слова, ощутимо толкает Рю в плечо. Хлопает дверь. Рю вжимается в стену, стараясь не разбить по случайности хрупкие стеклянные полочки, привинченные возле входа.        — Подойди, Акутагава, — доносится из-под одеяла. Слабый, непривычно слабый голос. Дазай говорит голосом умирающего, и это пугает Рюноске не на шутку. Дазая как будто накачали какой-то дрянью до отказа. Так, что даже язык ворочается с трудом.       Молодой учитель вытягивает вперед длинную голую руку. Рю не смеет противиться. Невидимая сила подтаскивает его ближе. Дазай притягивает его крошечными магнитиками, скрытыми в худых пальцах. Рю шлепает к нему, замирает совсем рядом с кушеткой. Дазай сгибает пальцы. Будто зовет. «Ближе, еще ближе». Смелость растворяется в воздухе.        — Смотри мне в глаза, — просит Дазай. Рю страшно. Страшно увидеть белый мальчишечий скелет, растянувшийся на койке. Еще немного, еще чуть-чуть — и он непременно ухватит своими холодными-холодными пальцами. Мертвыми пальцами.        — Вы хотели меня видеть, — произносит Рю, напоминая. Ему в потухшие темные глаза смотреть больно. Дазай глядит жутко, по-птичьи. Не мигает. Господи. Каким же худым он стал. В горле встает комом невысказанное. «Вас ранили, Дазай-сан?»       Дазай не торопится откидывать одеяло. Голос у него такой тихий, пьяный, что Рю хочется наплевать на субординацию, притащить босса в палату, разрывая белый халат когтями Расемона, и умолять о помощи. Просить поскорее вылечить Дазая. Вернуть Дазая настоящего. Энергичного, жестокого, с коварными огнями во взгляде.        — Ты работал над собой в мое отсутствие, Акутагава?        — Да.       Дазай прикрывает глаза.        — Я так не хочу это делать, но мне придется. Придется скоро спустить тебя с поводка. Я прострелю тебе череп, если ты подведешь меня. Ты слышишь?        — Да, Дазай-сан.       «Боже. Да он же бредит!»       Зачем только послушали его? Зачем притащили с другого конца города непутевого воспитанника — самый главный раздражитель?       Дазай ловит его руку в свою, и пальцы у него оказываются все такими же цепкими.        — Я не собираюсь тут задерживаться надолго, — старательно выговаривает он. — Готовься, Акутагава. Тебе понадобится очень много сил. Мы продолжим наши тренировки, как только я встану на ноги.       Желания доломать до конца, достигнуть своей цели переполняет Дазая, льется через край. Больные глаза загораются вдруг золотом. Рю зачарованно смотрит на хозяина и насилу выдавливает из себя:        — Я могу вам чем-то помочь?        — Себе помоги, — обрывает его Дазай. — Слушай меня внимательно. Тебя отвезут на побережье, если ты попросишь. Там достаточно места, чтобы ты мог безбоязненно выпустить своего зверя на свободу.       Дазай говорит долго, но ровно, плавно, без скачков, не задыхаясь (или умело делая вид?), как ни в чем не бывало отчеканивает инструкции. Выжигает слова в памяти, вырезает на подкорке. Чтобы уж точно не забыл ученик. Рю не успевает почувствовать время. Время ускользает сквозь пальцы, и Рю, словно очнувшись от долгого сна, растерянно хлопает глазами, когда Дазай наконец решает прогнать его с глаз.        — Ты все понял?       Кивок. Поклон. Да, Дазай-сан. Все, как вы сказали. Никакой жалости к себе.        — Свободен.       Дазай откидывается на подушки. Рю просто старается не смотреть в его сторону. По спине гуляет холод, Расемон, охваченный тревогой, царапает плечи.       Выдохнуть с облегчением у Рюноске все-таки не получается. За дверью дожидается Чуя. Мрачнее грозовой тучи.       Рю замечает невольно, что все лицо у рыжего как будто бы исцарапано. Многочисленные ссадины заклеены неровными кусками пластыря. Чуя так кажется еще агрессивнее, еще опаснее.        — Без тебя не обойтись, да, мелкий? — недружелюбно спрашивает рыжий.        — Накахара-сан… — осторожно начинает Рюноске. Чуя вздрагивает, вскидывает голову.        — Не зови меня так! — шипит он. Потом вдруг отходит в сторону, прячет лицо и раздраженно заявляет:        — Впрочем, знаешь… Как хочешь…        — На вас напали?       Задавай больше вопросов, на которые ответы очевидны. Вот так, Рю. Мало тебе рассвирепевшего зверя? Хочется подразнить?       Рю прикусывает язык.       — Девять, — тихо говорит Чуя.        — Что?        — Девять пуль. Я даже посчитать успел. Эти сволочи мне теперь во сне мерещиться будут. Девять гребанных пуль. Я отразил семь. Еще две пролетели мимо, царапнули немного, но хрен с ними. Я спас его снова. Буквально вытащил его тощую задницу из огня. Вот только я не для того спасал этого урода, чтобы потом он со всей дури зарядил себе шприцом в тело. Представляешь, Акутагава? Я, блядь, наверное, скоро сам мозги себе вышибу.       И Чуя шлепает ладонью по стене. Звонко, с силой, так, что штукатурка сыпется.       Рю не понимает. Нет, не так. Рю понимать отказывается. Мысли сбиваются в тугой клубок.        — Чертов самоубийца, — сплевывает Чуя. Рю пронизывает холодом до костей.