Очень сладкие дела

       Ефим улыбается, глядя на него, и Эдик отворачивается. Невыносимая улыбка, невыносимый взгляд.              — Перестань на меня так смотреть, — бормочет он и смотрит в потолок. Ефим хмыкает и подвигается ближе.              — Как? — спрашивает еле слышно.              — Будто я, блять, центр вселенной.              На их лица и тела падают причудливые тени от ветвей деревьев за окном, а спальню заливает оранжевый свет заходящего солнца. Они лежат на полторушке в съёмной квартире Ефима — полураздетые и уставшие. Не виделись целую неделю, поэтому сразу при встрече было не до разговоров и, уж точно, не до красноречивых взглядов. А вот сейчас Эдик чувствует смущение, потому что ему не нравится тишина, но также не нравятся слова, летающие в воздухе. Он всё ещё чувствует на себе взгляд Ефима левой щекой и ухом, видит боковым зрением, что тот всё ещё улыбается — теперь даже шире, — и его это не раздражает, а, скорее, пугает. Одно дело — заниматься сексом, а другое — говорить. О чувствах. Словами. Через рот. Для Эдика это было просто нереально.              — Хочешь, чтобы я на тебя не смотрел — можем попробовать блайндфолдинг, — очевидно, шутит Ефим и посмеивается. Его голова теперь, когда он придвинулся ближе, находится возле плеча Эдика, и виском он едва касается оголённой кожи. От подобной близости тепло и даже приятно, но сам Эдик на свои ощущения не реагирует, пытаясь затолкать их в дальний ящик. Он невольно кривится на слова Ефима и поворачивает слегка голову, чтобы бросить на парня быстрый взгляд. У того на лице по-лисьему хитрое выражение лица.              — Жесть, может, мы вообще на БДСМ перейдём сразу? — спрашивает он с сарказмом, и Ефим тихо посмеивается. Он касается его плеча теперь носом, и этот низкий смех отдаётся мурашками по коже. Эдик вздрагивает — всё ещё не привык к этим нежностям с его стороны. Всё ещё не знает, как на них правильно реагировать, поэтому лишь вздыхает еле слышно и закусывает губу изнутри. Они лежат какое-то время в тишине. Эдик не двигается, потому что ему и так хорошо — просто быть рядом с Ефимом, молчать и наслаждаться всё ещё затуманенным от недавнего оргазма разумом. Ефим оставляет пару невесомых поцелуев у плеча, каждый из которых отдаётся огнём по коже и ознаменуется новым табуном мурашек, а затем неожиданно приподнимается на локте, чтобы лучше видеть Эдика.              — Ты будешь скучать? Ну, когда я это, буду в Казахстане? — спрашивает он, слегка грустно улыбаясь уголками губ. Его свободная рука начинает выводить какие-то узоры на груди парня.              — Ну, ты ж не навсегда? — вопросительная интонация появляется в самом конце довольно неожиданно, а сама фраза мимо воли Эдика выходит полной надежды. Ефим вздыхает и пожимает плечом.              — Хрен его знает. Как попрёт.              Теперь Эдик тоже смотрит на него — удивлённо и даже недовольно. Приподнимается на локтях, оказываясь на одном уровне с Ефимом, и серьёзно спрашивает:              — Ты бы там остался? Реально?              — Я не зна-а-аю, Эдик, — тянет парень, закатывая глаза и опускаясь обратно на спину. Теперь черёд Эдика возвышаться над ним с пытливым взглядом. — Просто там перспективы, сам понимаешь. Ну, та кондитерская, да и вообще... Это имеет смысл.              — Окей. Но что насчёт этого? — Эдик неловко обводит ладонью их обоих, захватывая и кровать, и потолок. Ефим поджимает губы, не глядя на него, но молчит. — Типа, ты думаешь, что я буду кататься к тебе в Казахстан постоянно?              — Ну, так оставайся там со мной, — не подумав, как всегда, выдаёт Ефим, и Эдик замирает на мгновение, будто его на паузу поставили. Их взгляды наконец-то встречаются, и Эдик невольно облизывает пересохшие губы.              — Ты же знаешь, что я не могу всё бросить, — глухо отвечает он и получает от Ефима вздох. В этот раз он придвигается к нему сам, перекидывая руку через его талию и нависая. Он ловит взгляд карих глаз и уверенно произносит:              — Ну, мы ж чё-нибудь придумаем. Как обычно. Более того, до твоего отъезда у нас целая неделя.              Ефим смотрит на него снизу вверх, как грустный котёнок, но затем всё же улыбается и кивает. Тянет руку, проводит кончиками пальцев по его заросшей щеке, и дыхание замедляется. Эдик наклоняется первым, преодолевая расстояние между ними, и целует — сначала мягко в губы, не дожидаясь ответа, а затем спускается ниже, чтобы поцеловать в челюсть, в подбородок, в шею. Ефим обвивает его руками, сжимая ладони в замок на спине, будто не собираясь никуда от себя отпускать, и запрокидывает голову.        Говорить уже ничего не нужно. В любом случае, Эдик никогда не умел выражать свои мысли правильно именно словами — за него всегда говорили его действия. Сейчас же за него говорили прикосновения, поцелуи и сердцебиение, разрывавшее барабанные перепонки и показывающее, что он на самом деле чувствовал. И этого было достаточно, как ему самому, так и Ефиму.