Очень сладкие дела

      — В общем, слизываешь соль, выпиваешь и сразу закусываешь лаймом, — инструктирует Юля, и Ефим понятливо кивает. Что ж тут непонятного-то? Под пытливым и заинтересованным взглядом конкурентов-профессионалов он выполняет действия, продиктованные Юлей, а затем морщится и жмурится, смешно тряся головой. Открыв глаза, он смотрит немного ещё не в фокусе на своих змеев-искусителей и выдыхает:              — Пушка.              Все смеются, а дядя Женя качает головой.              — Портите только ребёнка.              — Та цей сам кого хочеш іспортить, — своим фирменным закарпатским суржиком пищит уже довольно поддатый Толик, и Ефим заходится в безудержном хохоте, переглядываясь с Юлей, которая тут же тянет Цуперяка к себе и наигранно страдальчески поглаживает по лысеющей макушке.              Эдик, стоящий чуть поодаль от веселья, хмыкает в свой стакан с вискарём и не может скрыть улыбки. Он замечает на себе взгляд карих и горящих от алкоголя глаз на другом конце комнаты и вопросительно приподнимает брови. Ефим состраивает ему мученическую физиономию, довольно удачно пользуясь при этом своей яркой мимикой, и Эдик беззвучно прыскает. Пожимает плечами, мол, «такова судьба» и салютует стаканом. Ефим сразу же оказывается вовлечённым в диалог с девушками и остальными участниками, так что ему уже точно не до Эдика, а тот тихо вздыхает и, пользуясь своей незаметностью, ретируется на небольшой балкончик, который был чуть не главным плюсом этого гостиничного номера. Эдик даже не знал, кто здесь живёт и почему «вечеринку» они решили устроить именно тут. Пошёл за всеми, а если точнее — пошёл за Ефимом.              На балконе холодно — не морозно, слава богу, но и не май месяц. Эдик вздрагивает и застёгивает на груди олимпийку. Он, как всегда, на стиле. Олимпийка мало, конечно, греет, но возвращаться обратно за пуховиком как-то влом. Да и можно потерпеть, он ведь просто подышать свежим воздухом вышел.              Взору открывается прекрасный вид на ночной Киев, и Эдик чувствует себя персонажем какого-то драматичного сериала, когда устремляет взгляд вдаль и делает глоток виски из стакана. Наверное, лучше было бы в начале вечера остановиться на бутылке пива. Чёрт его потянул схватиться за вискарь. Завтра, конечно, съёмок никаких нет — они аж через три дня, так что утром можно будет и с похмельем поваляться... Но это же совсем не обязательно, верно?              Он вздыхает и невольно морщится. Вот, вроде, тридцатник на носу, а к мерзкому вкусу алкоголя он так и не привык ещё. С другой стороны, зачем пить, если не хочется? Ответ прост — опять пошёл на поводу у компании, у людей, которых едва знал. Ну, просто мистика какая-то.              Неожиданно раздаётся звук открывающейся двери, и на балкон просачивается кто-то ещё. Эдик не поворачивается, слабо надеясь, что это один определённый человек, но, увы, боковым зрением он не замечает крашеную шевелюру и широкую улыбку. Слегка наклонив голову вбок, он понимает, что рядом с ним сейчас стоит Саша.              Они сдружились ещё на день отборочных. Щуплый и высокий парнишка, которому на вид сложно было дать хотя бы лет пятнадцать, подошёл тогда к Эдику и стеснительно попросил помощи. Эдик выглядел немного пугающе, наверное, так что никто другой к нему приближаться не решался. Какая-то маленькая девочка, пришедшая, видимо, в качестве группы поддержки, громко объявила своей матери, что «этот дядя похож на того Безумного Шляпника», о котором ей читали перед сном. А Саша не испугался ни капельки. Эдик помог ему найти недостающий ингредиент для его блюда, совершенно не парясь из-за духа соперничества или ещё чего подобного. А потом всё как-то завертелось, и они с Сашей поладили. Сначала то, что парнишка бродил за ним хвостиком, немного раздражало, но потом Эдик привык.              Саша смотрит на него, вопросительно приподнимая брови, будто ожидает, что тот что-то скажет, но Эдик молчит, лишь приподнимая брови в таком же жесте. Саша кивает головой на дверь балкона, видимо, намекая на продолжающееся там веселье, и Эдик пожимает плечами. Саша качает головой из стороны в сторону и снова выразительно указывает подбородком на дверь. Эдик в замешательстве.              — Ой, Сань, иди в жопу, — отвечает он, и Цвигун смеётся. Вот и поговорили.              В руках у парня бутылка пива, которую тот лишь слегка ополовинил за весь вечер. Вот, кто из всех присутствующих умеет пить правильно. Он делает небольшой глоток, а затем смотрит на Эдика слишком внимательно.              — Он тебя потерял, — говорит парень негромко, слегка приподнимая уголки губ в улыбке.              — Кто? — спрашивает Эдик слишком наивно, хотя, конечно же, понимает, о ком речь. Саша знает, что он знает, поэтому лишь склоняет голову набок и дарит ему взгляд а-ля «интересно, тебя в детстве роняли?».              — Я ваши переглядки весь вечер наблюдаю, как бразильский сериал, ей-богу, — улыбается он. Эдик невольно прыскает со смеху.              — Это, скорее, драма авторства Оксаны Байрак, — бормочет он, и теперь черёд Саши засмеяться. Смеётся он тихо и неуверенно, в отличие, от того же Ефима, чей смех всегда слышен на весь павильон, если не на весь Киев.              — Чё там у вас? — спрашивает Саша обыденно, так, будто хочет узнать рецепт интересного блюда, а не подробности личной жизни друга. Эдик не знает, что ответить, потому что сам ещё до конца не понимает, «чё там» у них с Ефимом.              — Не знаю, — отвечает честно, не глядя на Сашу, а уставившись на ночной город. — Ну, типа... Мы с ним подружились. Он прикольный, чудной, слушает меня всегда и... Знаешь, смотрит так странно, ну, будто в душу.              — Знаю, — тихо отвечает Саша, опуская взгляд и вздыхая. Эдик смотрит на него всего секунду, не в силах разгадать его задумчивое выражение лица, но вопросы задавать не лезет. Они редко обсуждали какие-то слишком личные темы, особенно, касающиеся жизни Цвигуна. Эдик не спрашивал, тот не рассказывал, но, видимо, было у него что-то подобное в жизни, раз он с такой уверенностью говорит, что понимает.              — У тебя было что-то такое раньше? — спрашивает Саша после минуты раздумий. Он потирает ладони от холода, отставив бутылку с пивом на столик позади себя, на котором уже стоит переполненная до краёв пепельница.              — «Что-то» было, но такого — ещё нет, — туманно отвечает Эдик, но Саша кивает. Смотрит на свои руки и молчит.              — Осуждаешь? — зачем-то спрашивает Эдик. Скорее, на всякий случай, чтобы понять, что думает друг. Тот ведёт плечом, а затем всё же неловко качает головой.              — Скорее нет, чем да, — говорит он. — Но ты ж понимаешь, что мы сейчас на проекте и всё такое. Камеры на каждом шагу, люди, твердящие, что делать, что говорить, где вдохнуть и где выдохнуть. Ты уверен, что, ну, это правильно — начинать и разворачивать это всё именно здесь?              Эдик, конечно, понимает, о чём говорит Саша, потому что сам думал об этом не раз. Уже несколько недель он живёт в плену у странных диких мыслей, справиться с которыми для него — участь непосильная. Ефим, постоянно отирающийся рядом, рассказывающий анекдоты, смеющийся, улыбающийся, слушающий, понимающий — вообще не способствует здравому смыслу. Эдик чувствует себя потерянным ребёнком, которого кинули в воду, чтобы научить плавать, и сказали выбираться, как сможет. А он не может, руки и ноги не слушаются, сердце из груди выпрыгивает, и он уже будто смирился и готов пойти ко дну.              Он оборачивается, чтобы посмотреть в окно. Шторы не задёрнуты, и сквозь стекло и прозрачные занавески он видит раззадоренных соперников. Среди толпы стоит и Ефим — Эдик сразу находит его взглядом. Он выглядит весёлым, что-то рассказывает Юле и Владу, смеётся и покачивается в такт музыке, звучащей то ли в комнате, то ли в его голове. Такой живой, такой яркий, такой... Красивый.              Эдик отворачивается, смотрит на Сашу как-то виновато, а затем снова тяжело вздыхает.              — Я уже ни в чём не уверен, — отвечает он и осушает свой стакан залпом, тут же ощущая горечь на языке. Саша хлопает его ладонью по спине в подобии утешающего жеста, и кивает.              — Ну, может, всё ещё образуется, — говорит он с наивной улыбкой, но звучит это как-то малообнадёживающе.              Когда они возвращаются в комнату, слегка озябшие и погрязшие каждый в свои мысли, Эдик ловит на себе обеспокоенный взгляд карих глаз. Он слабо кивает и показывает Ефиму большой палец, мол, всё хорошо. По лицу того можно сказать, что ответ его успокаивает. Все остальные в комнате делают вид, будто между этими двумя ничего не происходит.              А после вечеринки Эдик отправляется к себе в комнату, и посреди ночи слышит стук в дверь. Едва трезвый Ефим, который, чёрт его знает почему, не пошёл к себе, улыбается во все тридцать два и говорит:              — Давай посмотрим фильм какой-то?              Эдик невольно смеётся, называет Ефима чокнутым, но запускает к себе. Он не рвётся к осуждению себя или своих действий, а когда посреди фильма Ефим устраивает шуточную борьбу за подушку и буквально падает в его объятия, буквально в них и засыпая, Эдик не чувствует угрызения совести. Ну, почти.