vi.
15 мая 2020 г., 16:00
Эдик слышит резкий звук удара и вздрагивает, оборачиваясь. В комнату пытается пропихнуться Ефим, зажимая под мышкой подушку в виде звезды Патрика из известного мультфильма. Его чемодан слишком большой, чтобы пройти через дверной проём без проблем и лишних звуков. Эдик лишь качает головой, наблюдая за этими смешными потугами, не в силах подавить улыбку.
— Бля, может поможешь? — пыхтит Ефим, раздражённо пихая чемодан ногой так, что тот наконец-то заезжает в комнату, скрипя колёсиками. Эдик посмеивается, но всё же подходит к парню, чтобы поймать катящийся чемодан. К его удивлению Ефим затаскивает следом за собой ещё один чемодан, но уже поменьше.
— Ты серьёзно? Нахуя тебе столько вещей? — восклицает Эдик удивлённо. Ефим бросает на него недовольный взгляд, но ничего не отвечает, а лишь возвращается к двери, чтобы наконец-то закрыть её. По коридору гостиницы в этот момент проходит Давид, озадаченно, но любопытно заглядывая в их (чёрт возьми, теперь ведь действительно их) комнату.
— Привет, Давид. Пока, Давид, — обращается к нему Ефим, после чего с присущей ему «тактичностью» резко закрывает дверь прям перед коллегой. Давид успевает сказать только что-то вроде «Вообще обнаглели эти...». Остаток его фразы обрывается захлопнутой дверью.
— Ну, всё, — выдыхает Ефим, уже совершенно не раздражённый, а, наоборот, довольный. Оборачивается к Эдику и улыбается ему так ярко, как только может. — Привет, сосед.
Эдик невольно сглатывает, теряя тут же свою улыбку. Он смотрит на парня во все глаза и от неловкости трёт затылок. Осознание того, что Ефим теперь окончательно к нему переехал, ударяет в макушку похлеще солнечного удара. Мысли устраивают в голове ураган из вопросов «а правильно ли?» и «может, не надо было?», и Эдик точно не знает на них ответ. Может, не надо было, а, может, всё-таки надо было. Может, неправильно, но в глубине души почему-то всё же кажется, что правильно. Никак иначе.
Впервые идея предложить Ефиму съехаться пришла ему в голову спонтанно, в тот день, когда уехал Валик, с которым тот жил вместе. Идея показалась Эдику убогой, ведь сам он как бы жил с Сашей и бросать друга одного ради Ефима было, как минимум, странно. Он отмёл её далеко за пределы сознательного, однако, отказавшись там, идея начала расти, как опухоль, и вскоре стала тревожить чаще.
С каждым днём их отношения с Ефимом менялись, преображались во что-то непонятное, но такое, чёрт возьми, родное и приятное. Сначала было первое вполне осознанное касание рук и переплетённые пальцы под восторженный вздох Ефима. Шаг номер один. Затем были слова, слетевшие с уст необдуманно и безумно: «Кажется, то, что я чувствую к тебе, это что-то серьёзное», и на этот раз был черёд Эдика восторжённо вздыхать... И, естественно, ответить негромким «У меня тоже». Шаг номер два. Последней каплей стал поцелуй — быстрый, неумелый даже какой-то, за пределами павильона после очередной съёмки. Ефим осторожно наклонился, будто боясь его реакции, а Эдик просто плюнул на всё и притянул его к себе ближе, соприкасаясь губами. И вот тогда он понял, в какой жопе он находится. А сейчас в этом только убедился.
— Чё замер, дядь? Кровать мою показывай, — снова улыбается Ефим, однако на этот раз как-то смущённо. Эдик кивает, всё ещё молча, и проходит вглубь комнаты. Там указывает на очевидно незанятую кровать.
— Класс, — восклицает парень, будто счастливый ребёнок, — обожаю спать возле стены.
И Эдик слабо улыбается уголками губ. Потому что знал — Ефим как-то упомянул об этом в каком-то беспечном разговоре о детстве, а он запомнил. Запомнил, и поэтому перетащил всё своё барахло с этой кровати на соседнюю, чтобы предоставить кровать у стены Ефиму. Романтик, блять.
Самое трудное было поговорить с Сашей и уговорить того съехать, согласившись на глупую рокировку. Ефим жил один, и было бы логичнее, наверное, если б именно он, Эдик, был тем, кто переезжает. Саша бы остался единственным хозяином комнаты на двух человек, и ситуация, возможно, не была бы настолько неловкой. Было бы определённо легче... Если бы в «аферу» не был замешан Ефим со своей капризностью.
«Не хочу больше жить в этой комнате», — сказал он тогда Эдику, услышав от него предложение, которое, к слову, совершенно его не удивило.
«Задолбался жить через стенку от Цуперяка», — сразу же объяснил он. — «Давай я поговорю с Сашей и предложу ему поменяться?».
Эдик решительно отказался и взял разговор с Сашей на себя. Он хотел максимально оградить друга от правды, которую Ефим мог, не задумываясь, вылить на того, мол воду из ведра. Разговор дался Эдику напряжённо. Он долго распинался перед Сашей, придумывая буквально на ходу причины подобных махинаций, а Саша слушал его внимательно и загадочно улыбался, будто всё и так не было ясно-понятно. По итогу он сказал лишь доброе «хорошо», а Эдику в тот момент хотелось кричать: «Нет, плохо, Саш, очень плохо», но силы нашлись только на благодарный кивок.
Ефим бросает свою фееричную подушку на свою новую кровать и падает следом, оставив чемоданы валяться на полу. Эдику кажется, что просто так стоять у парня над душой было бы глупо, поэтому он следует его примеру и сам садится, но только на свою кровать напротив.
— Тут даже кровать, кажется, удобнее, — говорит Ефим и приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на Эдика. Тот пожимает плечами.
— Я думаю, кровати тут все одинаковые, это просто ты любишь херню придумывать, — отвечает он. Ефим смеётся, закидывая голову назад, а затем резко поднимается и садится.
— Надеюсь, ты ночью не храпишь.
— Ты ж знаешь, что нет.
Знает же, идиот, а теперь лыбится во все тридцать два. Два раза они уже ночевали вместе. Один раз абсолютно случайно после вечеринки, а второй раз — буквально пару дней назад, в комнате ещё принадлежащей тогда Ефиму. Тогда, собственно, Эдик и предложил съехаться.
Они смотрят друг другу в глаза довольно долго. Такими взглядами не обмениваются простые знакомые, соперники или даже друзья. В нём — безмолвная благодарность, доверие и недосказанная нежность. Всё то, к чему обоим было пока сложно привыкнуть.
Ефим тянется к его руке и накрывает разрисованные татуировками костяшки ладонью. Эдик от прикосновения вздрагивает, но руку не убирает. Наоборот, ладонь переворачивает и касается своими пальцами пальцев Ефима.
— У тебя руки всегда такие холодные? — спрашивает он как-то глухо, пялясь на их ладони как на диковинный экспонат. Ефим немного нервно хихикает.
— Знаешь, как говорят? У кого руки холодные — у того сердце горячее.
Эдик поднимает на него скептический взгляд, мол, что ты такое только что спизданул, и приподнимает брови. Ефим же закусывает губу, скрывая улыбку, и взгляд свой озорной опускает. Ну, за что ему такое наказание?
Он долго не думает, подаётся вперёд и пересаживается к Ефиму на кровать, не разнимая их рук. Парень лишь вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется, даже немного ближе подвигается. Расстояние между ними мизерное, и когда Ефим поднимает свои горящие глаза, то Эдик может в них увидеть свой силуэт. Это отчего-то кажется ему чем-то слишком интимным. Он приоткрывает губы, будто чтобы что-то сказать, но когда слова не идут, Ефим понимает его и без них. Он сам, на этот раз первый, сокращает жалкие сантиметры между ними и целует. Точнее просто прижимается губами к губам на короткое мгновение, а затем снова отстраняется, будто оценить реакцию. Эдик ему это сделать не позволяет, так как тянет на себя обратно и впивается в губы более нетерпеливо. Руки касаются щёк и шеи, дыхание смешивается в одно на двоих, а время будто замирает.
Когда они, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, всё же отстраняются друг от друга, Эдик слышит смешок.
— Что? — спрашивает он, невольно хмурясь. Ефим снова смеётся и качает головой. Неожиданно прислоняясь лбом ко лбу, парень задерживает руки на чужих скулах и жмурится.
— Да я просто подумал, — с улыбкой произносит он, — можно ли здесь кровати сдвигать или лучше не надо.
Эдик и сам не сдерживает улыбку, когда мягко выдыхает Ефиму в губы короткое «Ты чокнутый».
