Очень сладкие дела

      Конец июня. Жарко, как в печи. Эдик поправляет воротник белой футболки-поло, которую купил, наверное, в диком неадеквате (ну, в противном случае — зачем?), и нервно осматривается. Он никогда не любил большие скопления людей, а в аэропорту их было пруд-пруди. Вокруг счастливые лица, грустные лица, грустно-счастливые лица и счастливо-грустные. Они окружают его, и от них хочется бежать.              Эдик поднимает глаза в потолок и жмурится. Как бы хотелось сейчас отказаться подальше от города — например, в лесу. Потеряться среди деревьев, вдыхая приятный и свежий хвойный запах, вслушиваться в пение птиц и шум речушки неподалёку, увлечённо выискивать мох на деревьях и высматривать в траве шишки. Он мог делать это часами, и он определённо сейчас был бы там, если б не обстоятельства.              Звучит объявление о посадке нужного самолёта, и Эдик чисто машинально срывается с места. Затем замедляет шаг, понимая, как это всё глупо, и бредёт в сторону объявленного выхода уже более неспешно. Он замирает чуть поодаль от уже образовавшейся толпы встречающих и суёт руки в карманы. Выглядит, вроде, спокойным и, как обычно, невозмутимым, однако лишь до тех пор, пока не начинает кусать губы и бросать быстрые взгляды по сторонам. Эдик не из тех людей, кто будет выносить своё волнение на показ. Он вообще любые эмоции стремится в себе заточить, чтоб, не дай бог, не подумал кто, что он, на самом-то деле, живой человек и что он, на самом-то деле, что-то всё-таки чувствует.              Сначала ничего не происходит. Вокруг всё ещё слишком много счастливо-грустных и грустно-счастливых людей, и Эдик среди них выглядит белой вороной. Буквально белой — чёртова футболка, зачем он её вообще надел? Он уговаривает себя остаться, прирости к полу и не двигаться, потому что так надо. Эта вся ситуация заставляет его не то что выходить из зоны комфорта, а вылетать из неё со свистом, но в том-то и дело. Ему нужно покинуть её пределы, иначе, если он останется, он потеряет кое-что другое, то, что стало таким важным и таким неотъемлемым в его жизни. Казалось, конечно, что уже потерял, однако надежда едва-едва всё ещё теплилась на душе.              Сначала действительно ничего не происходит. Эдику кажется, будто он что-то перепутал и всё пошло не по плану, но затем его сердце внезапно пропускает удар. В тот момент, когда Эдик в толпе прибывших видит (слишком) знакомую фигуру.              Он дёргается, чтобы развернуться и уйти, возвращается на место, а потом снова дёргается, трогает усы, трогает затылок, вздыхает. Ему кажется, что он вот-вот подвергнется панической атаке. Что он здесь делает? Зачем он сюда приехал? Может, нужно было остаться дома? Может, нужно было пойти в лес? Или загрузить себя работой до потолка, чтобы и выбраться поспать или банально сменить китель секунды не было?.. Именно так он поступал последние два месяца — беспощадный к самому себе и тем самым к идущему навстречу парню. Два месяца сомнений, два месяца диких необузданных эмоций, сидящих где-то глубоко внутри и лезущих наконец-то наружу... Однако Эдик не мог просто так позволить им выйти, взять верх, поэтому и принялся их старательно подавлять. Перестарался. Всё испортил. И теперь в воздухе висел один вопрос: плюнуть и забыться или вернуться и всё исправить. И вот он выбрал второе.              Ефим его не замечает. Натянул козырёк бейсболки на самые глаза и идёт, уставившись в пол. Весь ссутулившийся, необычно хмурый и задумчивый. Будь Эдик более жестоким, он бы посмеялся сейчас над тем, как Ефим в последнее время напоминал ему его самого. Не только внешне — похожая нулевая причёска и растительность на лице, — а и повадками, походкой, выражением лица. Возможно, Эдик уже с ума сходил, но он действительно это видел. И даже если это немного пугало, то самую малость, потому что, в принципе, ему было плевать. Ефим всегда для него оставался самим собой. Как он мог быть таким глупым и потерять его вот так легко?              Он снова срывается с места, но уже более решительно. Ефим наконец-то поднимает глаза и видит его примерно в двух метрах от себя. Замирает на месте и на мгновение выглядит удивлённым и отчего-то потерянным. Взволнованно перехватывает лямку рюкзака, приоткрывает рот, поражённый. Однако это всего мгновение, так как взгляд карих глаз тут же становится воинственным, брови сходятся у переносицы. Качает головой и, прежде чем Эдик успевает придумать адекватное приветствие, коротко отрезает:              — Нет.              Он тут же пытается идти дальше, намереваясь обойти Эдика, но тот не собирается сдаваться.              — Да подожди ты, — говорит он, отступая на шаг назад, чтобы снова встретиться взглядами. Выставляет вперёд руку в попытке остановить, но коснуться не решается. Знает, что подробное касание сработает на парня триггером.              — Чего ждать? — резко спрашивает Ефим, однако всё же останавливаться. — Твоих нелепых оправданий? Или ты собрался извиняться? Если да, то не утруждайся, мне ничего этого не надо. Я всё и так понял. Мог бы не тащиться через весь город сюда ради этих глупостей.              — Нет, я... — начинает было Эдик, но не находит нужное продолжение фразы и запинается. Вздыхает и нервно трёт висок, подводя глаза к потолку. Ефим терпеливо ждёт — заёбанный до невозможности. Эдик опять натыкается на жёсткий взгляд карих глаз, когда смотрит на него, и это очень уж и непривычно, до скулежа в голове и перепутанных карточек с оправданиями. Эдик абсолютно не знает, что нужно сейчас сказать, чтобы всё было правильно, нормально, как раньше. Он смотрит на Ефима и практически не моргает, напряжённый и взволнованный.              — Я хочу поговорить.              — Говори, — Ефим немногословен. Усилено прячет свои эмоции, хотя в его глазах заметно горит огонь недовольства и ярости. Эдик сглатывает и осматривается по сторонам. Людей хоть и стало меньше, но нежелательные зрители всё же присутствуют.              — Покурим? — предлагает Эдик нерешительно. Ефим ничего не отвечает, лишь закатывает глаза, и стремительным шагом направляется к выходу из аэропорта. Знает наверняка, где здесь есть курилка. Эдик идёт следом, купаясь в таком новом для него чувстве вины. Хоть и непривычно, но заслужено. А в голове при этом рояться сотни мыслей и реплик, которые нужно сказать.              Однако правильная так и не найдена, даже когда они выходят на курилку, достают сигареты и закуривают. Ефим на него старательно не смотрит, сжимая ручку чемодана свободной рукой и обижено глядя за линию горизонта. Эдик же, наоборот, не отводит взгляда от него. Они так давно не виделись, что он невольно ловит себя на таком очевидном открытии — он соскучился, дико и до зуда в пальцах от желания стиснуть мелкого в объятиях. Не так он себе представлял их встречу после долгой разлуки.              — Слушай, я знаю, что ты злишься, но... — начинает наконец-то он, но Ефим тут же его перебивает громким невесёлым смешком.              — Я не злюсь, Эдик, — говорит он. — Я просто тебя не понимаю. Вот вообще. Понятия не имею, что происходит в твоей голове.              — Блять, Фим, — устало бормочет Эдик, выдыхая дым. Курить не хочется от слова совсем, но занять руки чем-то надо было.              — Ну, что «Фим»? — он наконец-то смотрит на Эдика — действительно, без злости, хоть и с толикой осуждения. — Это всё, что ты хотел сказать? «Блять, Фим»? Серьёзно?              Эдик не может выдержать этот взгляд и смотрит в сторону. Молчит, будто чего-то выжидает. Он бы с большей лёгкостью вытерпел бы сейчас хук с правой от Ефима, чем этот взгляд и эти слова. Знает, что заслужил, но ничего с собой поделать не может.              — Два месяца, Эдик, — срывается на крик Ефим, после чего бросает недокуренную до конца сигарету в урну и поворачивается к мужчине лицом. — Два ебаных месяца игнора. Мало того, что ни звонка, ни сообщения от тебя — с этим я уже более-менее смирился, — так ты ещё и на мои не отвечал. Ни в инсте, ни в телеге, ни по фейстайму, нигде. Абсолютно. И после этого ты приезжаешь в аэропорт меня встречать и «блять, Фим»?              — Не ори, — бросает негромко Эдик, замечая, как группа каких-то туристов неподалёку оборачиваются на крик. На Ефима же подобная фраза действует похлеще тряпки на быка. У него в голове, по-видимому, происходит какой-то эмоциональный взрыв, и Эдик бы даже не удивился, если б Ефим ему действительно сейчас заехал по лицу. Однако тот всегда был против любого рукоприкладства, поэтому и сейчас принципам не изменяет.              — Ты, блять, сейчас нахуй пойдёшь, — выпаливает он, не убавляя тон, а затем глубоко вздыхает, будто пытаясь всё же успокоиться, и жмурится. В голове, наверное, повторяет какую-то мантру. Эдик выбрасывает и свою сигарету в урну, проводит рукой по усам — всё ещё самый главный показатель его волнения, и смотрит на Ефима спокойно.              — У меня были свои причины не отвечать, — говорит он. Голос не дрожит — уже победа.              — Мне похуй, — тут же отвечает Ефим, всё ещё усиленно жмурясь. — Мне похуй на твои причины. И на тебя, Канарян, мне уже тоже похуй. Можешь бегать по своим лесам сколько хочешь, собирать цветочки, собирать мурашек и всякую прочую дрянь, чтобы потом приготовить из этого добра очередной грёбаный шедевр высокой кухни в своём лакшери ресторане. Мне похуй. Но только отъебись тогда от меня, оставь в покое. Раз уж решил игнорить — так иди до конца. Только, блять, оставь в покое.              Под конец тирады голос Ефима вздрагивает, будто обретение спокойствия даёт сбой. Парень накрывает лицо ладонями и трёт глаза, снимая с себя вселенскую усталость. Эдик его словам не верит, однако верит тому, что видит перед собой. Состояние Ефима говорит за него красноречивее любых слов.              — Я тебе не верю, — произносит он уверенно. — Тебе не похуй. Ты хотел бы, чтоб было похуй, но это не так.              Ефим переводит на него взгляд слишком быстро. Им он, если бы мог метать молнии, точно бы Эдика уже испепелил. Над ответом думает долго, лишь сверля взглядом, а когда подаёт голос, то звучит уж слишком беспомощно:              — Ты прям кайфуешь, когда делаешь мне больно, да? Вот тебе прям нравится играть с моими эмоциями, — он снова хмурится, глаза блестят и в них — разочарование. То, что Эдик всегда боялся увидеть, но на уровне подсознания предвидел. — Да, Ефим — размазня, самое то, чтобы сделать из него игрушку для битья. Сейчас я позволю ему к себе привязаться, а затем пошлю нахуй и буду наслаждаться, наблюдая за тем, как он жалко мучается. Кайф.              — Перестань, — вздыхает Эдик, снова опуская взгляд. — Ты же знаешь, что всё не так.              — Да не знаю я ничего, — Ефим нервно посмеивается, хотя ничего весёлого в его словах нет. — В том-то и дело, понимаешь? Я ничего не знаю, когда дело касается тебя. Ты такой весь загадочный и неприступный, вечно в своих мыслях летаешь, никогда не говоришь о том, что на самом деле чувствуешь и чувствуешь ли что-то вообще. Весь такой «я позволяю тебе быть рядом, но только до тех пор, пока мне это не надоест». Но знаешь что? Мне надоело, Эдик. Я устал. Я просто хочу...              Он запинается, так и не договорив чего же всё-таки хочет. Отворачивается на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох, после чего прислоняет ладонь к горящим щекам. Какое-то время они оба молчат. Ефим приходит в себя после эмоциональной речи, а Эдик пытается понять, что это за чувство, возникающее в груди и ноющее где-то в районе рёбер. Он сглатывает вязкую слюну, смотрит на Ефима, пока тот смотрит под ноги, и снова не знает, что сказать. Однако с этой задачей первым справляется Ефим. Опять.              — В общем, забей, — отмахивается он, хватаясь за ручку чемодана снова. — Давай просто всё забудем и будем дальше жить так, будто ничего не было и нас друг у друга в жизни — тоже. Мы просто не готовы к этому. Начнём каждый с чистого листа и вскоре выдохнем от облегчения.              Он собирается покинуть курилку, чтобы поставить таким образом точку. Эдик на девяносто девять процентов готов сейчас просто так отпустить его — особенно после услышанного, однако всё было бы проще, если бы не тот один оставшийся процент.              — Я не хочу, — говорит он. Голос слабый после долгого молчания, но Эдик заставляет себя продолжить. — Я не хочу всё забывать. И ты этого не хочешь тоже. Я знаю, что не хочешь. Просто говоришь так, потому что думаешь, что так легче.              — Не устраивай мне тут сеанс психоанализа, — огрызается Ефим, но не уходит, останавливается.              — Дай договорить, — просит Эдик, а затем сглатывает, пытаясь обрести власть над словами в своей голове. — Да, я, возможно, мудак. Я не думаю о чувствах, потому что совсем в этом не разбираюсь. Мне сложно с людьми, сложно со словами или намёками. И со мной сложно тоже, я знаю... Но с тобой легко, Фим. Слишком легко. И меня это, конечно, пиздец как пугает. Мне никогда так страшно не было.              — То есть я тебя пугаю? — переспрашивает Ефим, приподнимая брови в удивлении. — Или чего ты боишься? Скажи прямо.              — Да бля, — Эдик качает головой и трёт ладонью затылок от неловкости. Он сейчас будто школьник у доски, который не знает правильного ответа на задачу и теряется в догадках. — Боюсь вот этого всего. Боюсь подпускать кого-то к себе, позволять видеть меня, ну, разным. Боюсь, что люди скажут и что подумают. Меня это, правда, всё пугает.              Ефим смотрит на него уже без раздражения. В карих глазах Эдик видит намёк на понимание, и это немного греет душу. А ещё Ефим не уходит — это тоже очень хорошо. Молчание длится целую вечность, а затем Ефим вздыхает, сдаётся.              — И что мы будем делать? — спрашивает он. Уставший, практически обессиленный: физически — перелётом, морально — перепалкой и её непонятным исходом. Его хочется обнять и успокоить тем, что всё будет хорошо... Однако Эдику, стоит признаться, сейчас не помешало бы то же самое.              — Мне нужно немного времени, — произносит он наконец-то. — Немного времени, чтобы привыкнуть ко всему. И ещё один шанс, чтобы всё исправить. Я, правда, хочу.              Когда он замолкает, Ефим молчит тоже. Он кусает губу и смотрит прямиком в носки своих кроссовок, не на Эдика, что странно. Тот ждёт реакции, ждёт ответа, и не торопит. Знает, что просит слишком многое, ничего не давая взамен, кроме глупых обещаний. Знает, что это до безумия эгоистично и некрасиво. А ещё знает, насколько сильны чувства Ефима к нему, поэтому уверен, что отказ не последует. И это так неправильно, так жестоко, что он сам себя практически ненавидит.              — Ладно, — отвечает Ефим спустя пол вечности. Произносит это одно короткое слово, а Эдик слышит в нём другое — «сдаюсь». Он понимает, что должен что-то сделать, что-то сказать, но ноги не слушаются и шестерёнки в голове не крутятся. Ефим улыбается ему уголками губ — совсем не весело, а затем добавляет: — Свяжись со мной, когда будешь готов.              Разворачивается и уходит, со стуком колёсиков об асфальт волоча за собой чемодан. Эдик смотрит ему вслед и неожиданно чувствует отвращение к самому себе. Щенячья преданность, надежда и ностальгия шлейфом следуют за Ефимом.