Канатоходцы

      Роман Дмитриевич Малиновский ненавидел просыпаться рано. Особенно, когда это «рано» было в субботу. И насильно. И с похмелья.       — Жданов, ты озверел? — спросил он нависшего над ним бодрого-свежего Андрея и укрылся с головой.       — Ром, вставай уже, в конце концов!       — Иди ты в баню! Ты что вообще вчера не пил, что ли? И где эта… ну эта… блондинка? — спросили из-под одеяла страдальческим трубным голосом.       — Ты б хоть имя запоминал, вообще оборзел, — возмутился Андрей и стянул с друга одеяло. — Кажется, я столкнулся с ней внизу, когда заходил. Но, может, это была не она.       — Какого ты вообще припёрся ко мне в субботу, во… сколько там времени? — заныл Рома, изнутри запихивая под себя одеяло.       — Одиннадцать, и нас через час ждут.       Малиновский перевернулся на спину, застонал и открыл глаза. Осуждающе покачал головой потолку, поправил трусы, беззвучно выматерился и обречённо уставился на Жданова.       — Ну какого тебе надо, болезный?       — Сегодня устанавливаем камеры на производстве, забыл? — язвительно уточнил Жданов, отходя к столу. Смотреть на Малиновского на той самой кровати, где он когда-то любил Катю, а она потом рассказывала ему о своих горестях, было невыносимо.       — Твоя сублимация меня до ручки доведёт, — зарычал Роман, скатываясь с кровати вместе с простынями с похабным рисунком. — И раз уж явился, свари кофе, сатрап. Я в душ.       Камеры в цехах они решили установить на всякий случай втайне от всех, когда поняли, что начальник производства как-то уж очень ненадёжно себя ведёт. То ткань с браком пустит в работу — едва выхватили у упаковщиц уже отшитое! То по три раза в день ходит канючит, что вышивальная машина перерабатывает, хотя та на восемьдесят процентов всего загружена. А то и вовсе заявляет, что никого, кроме президента, слушать не будет, и не указывайте ему тут.       Конечно, Малиновский и думать забыл, что о скрытых камерах с агентством было договорено на субботу. Тем более, субботу после такой дегустации! Псих Жданов, законченный псих. Ему бабу надо, нормальную такую, адекватную и растворяющуюся под утро. Или хотя бы поехать уже к Пушкарёвой и всё до конца выяснить, и успокоиться наконец.       Всё это и многое другое Роман озвучил своему другу, притащившись после душа на кухню. Жданов сидел за столом и рассматривал скудную пенку на кофе. Монолог любимого друга Андрей пропустил мимо ушей.       — Я Катю видел, — сказал он просто и без предисловия, едва мокрая голова Романа оказалась напротив него за столом. Малиновский перебросил через плечо полотенце, плотоядно улыбнулся чашке кофе.       — Когда? — уточнил он, зная ответ. После дегустации поехал. И его послали. Ну и слава, наконец-то!       — Вчера. После дегустации.       Малиновский глотнул кофе и в ужасе закашлялся — в чашке был сущий кипяток.       — Т-твою бабушку, так и ошпариться недолго. Ты к ней поехал, что ли? Решился?       Андрей покачал головой и размешал кофе, в котором не было ни ложки сахара. Глянул исподлобья. Взгляд Роману не понравился.       — Она была на дегустации. Я увидел, правда, когда уже в такси садилась, со спины, — всё так же тихо и спокойно продолжал Жданов, и вдруг взорвался, ударив рукой по столу и сильно расплескав кофе, в основном, Ромкин, — и она была не одна!       Малиновский вскочил, спасая самое дорогое, что у него было, от хлынувшего со стола горячущего кофе. Сплюнул, выругался, бросил в ароматную лужу на стуле полотенце со своего плеча.       — С Зорькиным, что ли?       — Если бы! С другим. Мне его представляли, я потом только вспомнил. Он то ли ресторан открывает, то ли цветочный салон, я не помню. Какой-то весьма обеспеченный мажорчик, получается.       Малиновский недоверчиво хмыкнул, поставил босую ногу на стул, взял чашку с остатками кофе, подул. Ещё раз хмыкнул.       — Катя и мажорчик?       — И уехали на одной машине, — подтвердил Андрей сквозь зубы.       Рома покосился на злого друга, на расползающиеся по белому полотенцу коричневые пятна и собственные босые ноги в джинсах. Пушкарёва ему скоро сниться будет.       — Ты говоришь, что видел со спины, так это могла быть не она, — предположил он.       — Думаешь? — с надеждой спросил Андрей, и Малиновский тут же изобразил на лице полную, стопроцентную, непоколебимую уверенность.       — Практически уверен. Палыч, посуди сам! Катя, с каким-то хлыщом, да ещё небедным, на дегустации дорогущего вина… Ну ты сам в это веришь-то?..       — Ага, и полная Москва таких же пальто.       — Согласен, такое чудо портновского похмелья поискать ещё нужно. Ну хорошо, Андрюх, даже если это она — ну прекрасно! Совет им да любовь. Ты ж не будешь будущему владельцу цветочного салона бить морду за Пушкарёву? Пожалей парня, ему и так достался такой подарочек!       — Ром, прикуси язык.       — Андрей, правда уже, хватит маяться. Я, конечно, уверен, что это не Катерина твоя. На дегустации было сотен пять людей, не больше, из них знакомых две трети. Думаешь, среди нормальных людей ты не заметил бы Пушкарёву? Так что это была не она. Опять же, но. Соберись уже с духом, езжай к своей ненаглядной, полюбуйся, поговори, послушай, как она нас проклинает, и забудь ты уже эту историю! Всё, я всё сказал и пошёл одеваться.        Роман ушёл, Андрей опустил гудящую голову на руки. Рома прав, он трус и всегда таким был. Может, и правда, поехать? Жданов одним глотком выпил кофе и поставил чашку на стол. И услышать проклятия, прав Рома. Но ждать, пока она остынет — а остынет ли? Или её остудит к Жданову этот мажорчик? Малиновский из комнаты, в которую Андрею больше заходить не хотелось, крикнул ему:       — Это горе, да не горе, Палыч, горе будет впереди.       — Что ты имеешь ввиду? — крикнул ему в ответ Андрей и крутанул чашку по столу.       — У меня для тебя трудное известие, крепись, товарищ. Александр, светоч наш, наигрался, маленький, натешился с нашей Викусечкой, да и понял, что каши с ней не сваришь, не то что из топора — из всех доступных в супермаркете продуктов.       — Чего?       — Её к нам ссылают. Мне Кира вчера сказала, я забыл тебя порадовать.       — А мне она почему не сказала? — Андрей вырос на пороге спальни Романа.       — Видимо, ей нужен был не злой Жданов.       Андрей кивнул, посмотрел на кровать. Малиновский просочился мимо него в прихожую и добрую минуту выбирал ботинки.       — А вообще, Жданов, ты подумал, что будет, если ты её свадебный кортеж, например, встретишь? Такие тоже замуж выходят, между прочим, особенно после пластических операций. Как думаешь, он ей оплатит?       — Ещё слово, Малиновский, и пластическая операция понадобится тебе.              — Кать, ты чудо, спонсоры у нас в кармане. В понедельник будут первые проплаты, в том числе и за бизнес-план, — стрекотала в трубке Юлиана. — Как домой вчера добралась?       — Михаил отвёз на такси, — ответила Катерина, жуя огурец и щурясь на уже по-весеннему яркое солнце в окне её спальни.       — Опа. Приставал?       — Аж пожалела, что согласилась с ним ехать, — вздохнула Пушкарёва.       — Вот козлина. А ты?       — Сказала, что, вообще-то, замуж выхожу, а Египет был так, курортным романом, перед грядущими узами брака, — тихо, чтобы не услышали родители, сообщила довольным голосом Катя. Юлиана на том конце провода заразительно рассмеялась.       — Так держать, Катерина Валерьевна! Я бы дорого отдала, чтобы увидеть лицо нашего кобеля. Интересно, кто его рыженькая?       — Понятия не имею! Мы договорились, что остаёмся друзьями, и я, конечно, помогу с рестораном, но не бесплатно. Работы у меня, бедной, нет, а кредит за машину платить, и папа с мамой на пенсии… да и свадьба — это растраты такие…       — Катя! — восхитилась Юлиана. — Да ты его просто сделала!       Катя вздохнула, похрустела огурцом.       — Я не собиралась никого «делать». Я просто не хотела терять работу из-за того, что меня нельзя полюбить честно.       — Поверь, милая, можно. И дело тут как раз не в тебе, а в кобелиной натуре моего родственничка. Хорошо что он дальний, слушай! Мне хоть не так стыдно.        С кухни остро запахло каким-то неприятным и очень знакомым лекарством.       — Корвалол, — сказала Катя.       — Не поняла?       — Юлиан, я перезвоню.       Катерина влетела на кухню, где мама лепила пирожки и грибами и капустой, а папа чинил табуретку.       — Плохо? Кому плохо?! — воскликнула дочь, тормозя у стола. Родители переглянулись, пожали плечами.       — Кому плохо? — уточнила мама и продолжила выкладывать начинку.       — Не врите, корвалолом пахнет! — угрожающе подняла палец Катя.       — А, это, — отмахнулся отец и засмеялся, — это твоя мать перепутала с настойкой мятной, чуть тесто не загубила.       И правда, на плите, под тонким полотенцем поднималось тесто. Оно, наверное, пахло мятой, но за забивающей дух вонью корвалола этого было не разобрать.       — Точно?       — Катерина, не устраивай нам допросы! Точно, сказано ж тебе.       — Пирожок будешь? — совершенно спокойно предложила мама.       Катя ещё раз посмотрела на родителей, не обнаружила признаков нездоровья, взяла с блюда пирожок и пошла перезванивать Юлиане. Нужно было узнать, какие сметы для ресторана нужно писать в первую очередь.        Виноградова, пять минут назад весёлая, теперь звучала озабоченно.       — Кать, ты мне скажи, ещё раз помочь сможешь? Мне нужна ещё на один вечер помощница без беременности в мозгу, всё ответственно.       — С удовольствием! — улыбнулась Катя и потрогала пальцем горячий пирожок. — Что делаем?       — Частный концерт Тото Кутуньо для работников… Не помню, чего. Бюджетников каких-то… Вот лучше бы зарплату людям добавили, ага… Точно бюджетники, социалка, — Юлиана зашуршала бумажками, бубня себе под нос, — ну конечно, выборы же в декабре, как я могла забыть…       — Юлиана! — позвала Катя.       — Ой, прости, Катюш. В общем, концерт во вторник. Работы не много, но серьезно всё. Заплатят нормально, не Египет, правда, но дадут по одному пригласительному, плюс хорошая строчка в резюме. Берешься?       — Пригласительный? Я маму возьму, она обожает Кутуньо! — подпрыгнула Катя и едва не выронила трубку.       — Отличненько, дорогая. Тогда я тебя жду сегодня… Ну, скажем, к четырем у меня в офисе, будем готовиться. Иди, радуй маму и передавай привет!