Канатоходцы

      — Ха! Успели! — довольно сообщил Малиновский во вторник вечером, выглядывая из-за красочного глянцевого журнала. Андрей поднял глаза от бумаг, непонимающе мотнул головой.       — Кто что успел?       — Материал с субботней дегустации на три разворота успели запихать в свежий номер. И ты, лапа моя, на центральной фотографии. Я, кстати, там тоже есть, но на другом развороте. Эх, хороши мы с тобой, Андрюха!       Роман не поленился встать и раскрыть журнал на столе перед Ждановым. На одной из центральных фото, и правда, Жданов аккуратно целовал Киру. Выглядело идеально глянцево.       — Достало, — резюмировал Андрей и отодвинул журнал. — Дай поработать.       — Вот ты зря, Палыч, зря. Это всегда приятно — попасть в такую прессу, между прочим. Даже если с Кирой. Она, кстати, получилась очень хорошо. Обычно фотографии поцелуев — дичайший треш, а вы молодцы, никакого напряжения в лицах, никакой страсти в глазах.       — Ром, ты б работал… — начал Андрей и взял уже, было, журнал, чтобы убрать подальше от соскучившегося Романа и закончить обсуждение, да так и замер с ним в руках.       В двери постучала Вика. Малиновский, гаденько улыбнувшись, махнул ей заходить. Даже пальцем поманил. Клочкову передёрнуло — злополучную ручку снова сломали, и дверь по-прежнему открывалась только изнутри. Вика пометалась вокруг, попыталась просунуть алые ногти в щель, но немедленно сломала сразу два. Завыла бешеным зверем, ударила замок с ноги, сверкнув поползшими колготками. Двери послушно распахнулись, но захлопнулись до того, как нерасторопная Клочкова успела их ухватить.       — Ненавижу!!! — заорала она. — Вас Александр вызывает!       Потешавшийся всё это время Малиновский вскинул руку с часами и постучал по ним.       — Завтра, милая! Рабочий день окончен!       Вика зарычала, пообещала им семь смертных кар и убралась подлизываться к Воропаеву или жаловаться Воропаевой. Хохочущий Роман посмотрел на Андрея в надежде разделить с ним веселье и удивлённо замолк — Жданов на представление не смотрел. Он не отрывался от журнала. Там, за их с Кирой спинами, размыто и нечётко, но узнаваемо была снята Катя. Его Катя.       — Я же говорил, она была на презентации, — быстро бормотал Жданов, натягивая пальто. — А она уехала с этим мажорчиком. И чем я только думал, Ром?       — Я и сейчас не уверен, что знаю до конца, чем ты думаешь. Куда собрался, психический?       — К ней. Ром! Она была там, она уехала с ним. Ты понимаешь? Ты меня понимаешь? Чёрт!       — Она тебя и слушать не будет, — пообещал Малиновский. — Особенно, если явишься к ней таким неадекватом. Ты хоть речь про дороге продумай, Палыч! Связную, человеческую речь!       — Ещё скажи открытку ей написать, — щёлкнул зубами Жданов и сунул в карман ключи от машины.       — Почему бы и нет! Но лучше письмо. Такое, знаешь, надушенное, ленточкой перевязанное, в ленточку розу воткнуть, а почерк с завитушками, и… Палыч!       Жданов вылетел прочь из кабинета под беззлобный смех Малиновского.       — Вот что ревность животворящая делает. Так бы и сидел, балбес, сопли размазывал о мою жилетку. Интересно, там что, реально Пушкарёва? Или ему мерещится уже?       Рома взял журнал и повертел в руках, даже перевернул на всякий случай вверх ногами. Катерина, конечно, угадывалась, но с таким же успехом это могла быть и не она. Очки были вообще странные. На других фото её не было.       — Ой, дурак, — резюмировал Роман и потянулся за своим пальто. — Хотя… Наверное, это к лучшему.       Роман открыл свой заветный ящик, вынул плюшевого зайца, посмотрел на его слащавую мордашку и вздохнул. Сегодня он не хотел никого обоёвывать. Хорошо бы отоспаться. Заяц полетел обратно, а Ромка отправился домой в надежде, что ночью не притащится Жданов — страдать о том, что его большое и пламенное сердце и не только сердце снова отвергла страшилка Катя Пушкарёва.       — Катюш, я поеду, — мама перехватила взмыленную и немного растрёпанную Катерину, когда та бежала из одного конца банкетного зала в другой.       — Мам, а вечеринка? — затормозила Катя и помахала кому-то рукой — мол, бегу.       — Да что вечеринка! Тут концерт главное, автограф, — Елена Александровна прижимала к груди заветный блокнотик. — А вечеринки это для вас, молодых. Я поеду, милая. Такси уже ждёт.       Кате пришлось вздохнуть и согласиться. Она заправила за ушко локон, поискала свой телефон.       — Позвони, как доберешься. И папе скажи, что я нескоро, пусть не волнуется. Люблю, мамочка! Прости, мне нужно бежать.       Катерина помчалась дальше, довольно резво перебирая каблучками. Елена Александровна улыбнулась, перекрестила дочь и пошла к выходу, всё ещё прижимая к себе блокнотик.       Пушкарёва присела только спустя четыре часа. Телефон её разрядился в ноль, хорошо хоть с мамой успела созвониться, что та благополучно доехала. Заряжать было некогда и негде. Ноги ныли непривычными выкручивающими болями. Глаза слезились от очков, красивое вечернее платье измялось. Тушь посыпалась. Но, несмотря на это всё, Пушкарёва была счастлива до самых краешков души.       — Вверх ноги подними, легче будет, — Юлиана упала рядом на диванчик. В пустом зале не осталось ни души, и Виноградова со стоном закинула ноги на тот же столик, что и Катя. — Чтобы я, да ещё хоть раз с ними связалась… Собачья работа, собачья…       — Зато Кутуньо послушали. И песни, и комплименты, — возразила Катя.       — Зато послушали, — согласилась Виноградова, и подруги дружно засмеялись.       В дальнем углу зала зазвенел телефон — пять минут назад Катерина раздобыла, наконец, и зарядку, и свободную розетку.       — О, кого-то ищут… Слушай, душа моя! Тебя папа не прибьет? — слабым голосом застонала Юлиана.       — Да нет, я же предупредила. Пойду отвечу, гляну заодно, что за СМС-ки звякали… Алло, да, Коля. Ты чего не спишь? Что?.. Когда? В какую больницу? Я еду, Коленька, я еду!!!       Катерина рванула телефон вместе с зарядкой, дико оглянулась по сторонам. Юлиана, не говоря ни слова, втиснула уставшие ноги в узкие туфли и подлетела к подруге.       — Я отвезу. Дыши. Дыши, Катя!       Через полчаса Катерина в измятом вечернем платье, с осыпавшимся макияжем без единого потёка слёз босиком бежала по коридору больницы. Увидела сидящую у стены разом постаревшую маму и бросилась к ней, не слыша вопросов вскочившего навстречу Николая. Юлиана прибежала следом, стуча каблуками, уронила на пол две пары каких-то простых резиновых тапочек — она всегда возила с собой в машине запасную обувь.       — Мамочка, что с папой? Что, мама? Мамочка!       — Катя, обуйся, — строго сказала Юлиана, восстанавливая дыхание и соображая, что сама забыла снять туфли.       — Идёт операция, — ответил за плачущую Елену Александровну Зорькин. — Я тебе звонил. Сердце, Кать.       — Давно вы здесь? — дрожащим голосом спросила его Катерина, гладя маму и не сводя с неё глаз.       — Полтора часа, — вздохнул Николай и шмыгнул носом.       — Мамочка, не плачь, родная. Мама! Пожалуйста…       Врач вышел не скоро. Разводил руками, оправдывался, объяснял. Что сердце износились, что человек немолодой. Никто его не слушал.       Этого не могло быть. В её реальности не было места смерти. В её реальности самой большой проблемой был Жданов и инструкция, и «Никамода» с Воропаевым.       Смерть не спрашивала. Она пришла и забрала её отца.       — У вашей мамы сильно упало давление. На фоне такого стресса — это не удивительно. Она сейчас поспит, а утром вы можете забрать её домой. Я выпишу успокоительное, пригодится и вам и ей, — говорил совсем другой врач, высокий небритый реаниматолог с лицом дикаря, уставший и злой. Он был дежурным в эту ночь, а ночь была сложной. Падающие в обморок по делу и без гипотоники раздражали, особенно на фоне неудачной операции. Но он держался и не грубил.       — Я здесь останусь, — ответила гордо Катерина, и реаниматолог всё-таки не сдержался. Повернулся к Кате. Низким звериным рыком потребовал:       — Быстро домой! В душ пошла, водки выпила и спать! Чтобы завтра была здесь утром, собранная и свежая. У тебя похороны впереди. Матери нужна поддержка, а не твои слёзы на соседней койке. Всё поняла?       Юлиана на рык врача согласно кивала.       — Это правильно. Идём, Катюш, пусть мама спит. Я отвезу вас.       Виноградова долго сомневалась, стоит ли уезжать домой, или лучше остаться с Катей. Вместе с Колей довела подругу до квартиры, помогла раздеться, отфутболила ногой две пары резиновых тапочек, завела Катерину в душ.       — Я с ней останусь, — сообщил Николай, когда в ванной зашумела вода, а Виноградова выскользнула в коридор. — А вам чего-нибудь? Воды, чаю?       — Кофе, дружочек, — попросила Юлиана, — боюсь, иначе не доеду.       Катя вышла из душа очень быстро — чайник не успел закипеть. Оделась в невнятное домашнее платье, вошла на кухню.       — Юлиан, останься, если хочешь, — тихо предложила она, садясь за стол и опуская голову на руки. — Я у родителей лягу, а ты у меня. Ты очень устала, за руль… не безопасно.        Зорькин убедительно кивнул Виноградовой и выключил чайник.       Они сидели за круглым пушкаревским столом и молчали. Всё, что случилось час назад, было ещё не понято и не осознано. Трудная правда только-только навалилась, не давая вздохнуть, не позволяя заплакать. Это было самое начало трудного Катиного пути, конца которому никто никогда не знает. И как помочь — никто никогда не знает.       Всё будет завтра — рыдания вперемешку со звонками в морг и ритуальную службу, выбор гроба, венков, места на кладбище — такие непонятные и странные действия, которые, если бы не Юлиана, Катя с Колей никогда бы сами не осилили. Елена Александровна, всегда энергичная и деятельная, вдруг не будет знать, что ей делать, как встать с кровати, как умыться и причесать волосы. Но это всё будет завтра, а сегодня на кухне Пушкарёвых тяжёлая, непривычная тишина. Виноградова и Зорькин переглядываются, Катя рассматривает скатерть.       Катерина встала, на автомате перестелила бельё в своей комнате, всё так же не проронив ни слезы. Благодарно кивнула Юлиане, коротко и крепко обняла её. Бросила притихшему Кольке подушку и одеяло. Вымыла раковину в ванной. Полила цветы. Убрала с пола блокнот с автографом Тото Кутуньо, сунула между книжек. Остановилась посреди прихожей, не зная, что ещё нужно сделать.       И увидела шарф.