Канатоходцы

       Фотографии Маргарита прислала поздно вечером, когда Катерина была уже дома и обнималась с чашкой гадкого на вкус ромашкового чая. Реброва написала пару строчек о том, что статья будет через несколько дней и прикрепила к письму увесистый архив — по всей видимости, всё, что у Калугина получилось.       Открывать архив было страшновато — всё же, Катя никогда не получалась на фото, а профессиональная фотосессия у неё была и вовсе первой в жизни. Чего ждать было не ясно, но и пасовать перед такими трудностями президенту модного дома — как-то не по статусу. Пушкарёва мысленно досчитала до десяти и кликнула на первую папку — «01. после». В конце концов, хуже было бы увидеть всё это в первый раз уже на страницах журнала.       Папка оказалась не страшной. Катя в вещах из последней коллекции на подиуме, на подоконнике, с телефоном, разговаривает с женсоветом, с Милко, с Маргаритой — обычная бизнес-леди. То же, что в зеркале, и вполне себе презентабельно, хотя и чуждо-странно, непривычно. Пушкарёва пересмотрела все фото дважды, несколько раз забыв, что смотрит на себя, а не на чужого человека: красивого, успешного, уверенного. Всё-таки, Катя как Катя и Катерина как президент были часто пересекающимися параллельными. Жизнь — неевклидова геометрия.       Папка под номером два носила название «между». Её Пушкарёва щелкнула уже не боясь. Жёлтый прямоугольник развернулся в густую плиточку фотографий. И тут Катерина обомлела. Это снова была она — в гримёрной. И то ли свет так падал, то ли ракурсы были настолько удачными, но Пушкарёва в жизни своей не подозревала, что расстёгнутый манжет простой блузки может быть таким откровенным. Ладонь на спинке стула с брошенной в спешке юбкой. Кисточка для теней у глаз. Катя, стягивающая с себя не подошедший пиджак — страшненький, напоминающий рогожку, но нужно быть совершенно слепым, чтобы не понимать, что в кадре выглядит это дьявольски сексуально.       Никогда. Никогда она больше не будет сниматься для мужских журналов! И для женских тоже. И с этим змеем Калугиным, чёрт бы его побрал!       Несколько глотков остывшего чая — ну давай, ромашка, успокаивай! Третья папка, «до». Можно выдыхать. Она содержала вполне ожидаемые фото — Катя с косичками и лебедем. Испуганная, неуверенная, увлечённая птицей, смеющаяся, грустная… Привычная, знакомая с детства Пушкарёва, разве что снята хорошо, не такая отталкивающая, как обычно. Чуть менее страшненькая. Чуть более изящная.       Катерина выдохнула. Глотнула ещё чая, закашлявшись противным осадком. Сходила на кухню за внушительных размеров бутербродом, мстительно его съела. Принесла второй. Покосилась на папку «между», выдохнула ещё раз и смирилась. А ну и ладно. А пусть видят! Она всякой быть может, и Клавой из кладовки, и вот этой вот стервой из первой папки. Папа всё равно уже ругать не будет.       Если бы на этом потрясения Катерины в этот вечер закончились, она была бы счастлива. Вот только в архиве лежала ещё одна папка. Называлась она «бонус, в номер не пойдёт», и Катя, уже ничего, в общем-то, не боясь, кликнула на жёлтый прямоугольник.       Фотографий там было не больше десятка. На всех — Жданов и немножко Катерина. Андрей Жданов, встречающий её на выходе из гримёрки. Андрей Жданов, рассматривающий её на подиуме. Андрей Жданов, поддерживающий её под руку, когда она с этого самого подиума чуть не грохнулась. И на каждой фотографии — взгляд. О таком говорят — горящий. Говорят — искренний. А ещё — влюблённый.       Катя сняла очки, закрыла лицо руками. Ей давно не нужен Андрей, она больше не умирает ни от любви к нему, ни от ненависти, но почему-то не может не смотреть на эти фотографии. Она перегорела, а, может, и правда простила, как каждый раз просила Юлиана. Не для него — для себя. Катя стала взрослой и расчётливой, и не купится больше ни на слова, ни на взгляды.       Но и Андрей стал взрослее и жёстче. И, наверное, всё-таки её любит, как бы странно это ни звучало. На тех, кого не любят, так не смотрят. Им не сжимают до синяков руки, сходя с ума от ревности. Не отчаиваются от их отказа. Тех, кого не любят, не просят дать ещё один шанс. Но и любимых не подставляют на совещаниях. Им не изменяют с первой попавшейся красавицей и, наверное, не одной. Не выливают на их голову вёдра грязи перед родителями и друзьями. Не обещают написать заявление в прокуратуру. Или всё-таки да?       Она ничего не понимала в Жданове. У него слова расходятся с действиями. Или все-таки нет?       Пушкарёва, очнись. Ешь свой бутерброд. Тебе больше нет до него никакого дела. Нет ни малейшей разницы — любит, не любит, плюнет, поцелует… Финита! Катя захлопнула ноутбук, забыв выключить. Упала на кровать. Реброва и Калугин — два сапога пара, два волка — стая и две стороны бронзовой медальки, за змеиность. Катерина яростно завернулась в тонкое одеяло, едва не скатившись с кровати, отвернулась к стенке. Закрывала глаза и снова видела проклятые фотографии. Представляла цифры в последнем отчёте, а выходило — блики на его очках. Так и уснула, а утром, блаженно забыв обо всём, открыла крышку невыключенного, почти разряженного ноутбука. На экране снова был Жданов.       — Чёрт знает что! — возмутилась Катя и закрыла фото. Удалила папку с компьютера. Протёрла салфеточкой монитор, сдержавшись, чтобы не поплевать на неё. Злая приехала в офис, из-за пробок опоздав на полчаса.       В приёмной её дожидался, конечно же, снова Жданов, надоевший ещё со вчера. От бессилия Пушкарёва тихо застонала и, не поздоровавшись, влетела в кабинет. Андрей вошёл следом, чем-то отвратительно довольный.       — Андрей Павлович, что бы это ни было, давайте после обеда, — бросила ему Катерина, включая компьютер. — А ещё лучше завтра.       Жданов пришёл со своими идеями, соображениями и предложениями после обеда. И завтра. И послезавтра. Ничего предосудительного не делал, за руки не хватал, о любви не заикался. Мозолил глаза. Улыбался. С интересом наблюдал, как госпожа президент избегает смотреть ему в лицо и периодически теряет нить разговора.       А Катей владела досада каждый раз, когда она его видела. Непонятная, не весть откуда взявшаяся — ну мало ли он на неё смотрел, что ли! И тактик применял с десяток, так что теперь — поверить одиннадцатой? Ей мешало его присутствие, мешали его улыбки, глаза тёплые мешали. Надоел!        Досада снова взметнулась в Катерине, когда Андрей окликнул её, спешащую к лифтам, и, кажется, даже не успел придумать повод, зачем. Пушкарёва кивнула ему, но скорость не сбросила — авось, удастся сбежать сейчас и не ехать с ним в одном лифте. Жданов пошел следом за ней, и уже открыл, было рот — наконец придумал мысль, но тут же забыл. У стойки ресепшена творился классический зималеттовский дурдом. Женсовет обступил какого-то невзрачного чудака, который истеричным голоском с интонациями, отдаленно напоминающими Кирины, кричал во всё горло о каких-то тварях-убийцах-кровопийцах, а из толпы секретарш то и дело звучало: «Андрей Палыч!», «Андрей Михалыч!», «Да Андрей Палыч!», «А какой Андрей Михалыч?», «Да где охрана?!» Малиновский дам выручать не спешил и наблюдал за происходящим, примостившись у стойки бара и закидывая в рот сухарики — как манифест его ссылки на производственный этаж.       — А что здесь происходит? — Жданов догнал Катю и остановился вместе с ней у стихийного митинга. Поправил очки. — Что за стачка?       — Ой, Андрей Михалыч! В смысле, Андрей Палыч! — бросилась к нему за помощью зарапортовавшаяся Маша, но было поздно. Глаза чудака сделались вдруг узкими и злыми, и он каким-то неуловимым движением стряхнул с себя девчонок.       — Так, значит, всё-таки работает… Ну получай, кровопийца!!!       Почему-то никто не обратил внимание, что в административное здание этот странный человек пронёс закрытое пластиковое ведро с краской. И потому никто не ожидал, что из него на Андрея и заодно на Катю выплеснется несколько литров правдоподобной липкой бутафорской крови. Она полилась очень натуральными потоками, попала Кате на лицо, забрызгала очки. По красивому платью на пол. Жданову хлынула на подбородок и шею, на футболку, затекла за пояс джинсов. В абсолютной тишине где-то звонил телефон.       Маша сориентировалась первой — чувствуя, что подкатывает обморок, села на пол, и уже из этого положения отключилась. За ней последовали Света и Амура, икнув, сползла со стула Шурка.       — Доминошки, — нервно хихикнул Ромка из-за барной стойки, и сухарик так и остался в его пальцах.       Катя держалась дольше остальных — она-то картины со стороны не видела. Смотрела, как одна за одной оседают на пол подруги, а потом медленно повернулась к Жданову. Поправила очки. Посмотрела на его одежду, залитую кровью. Потом на себя, залитую тем же. И тихо отключилась.       — Стой, убийца!!! — заорал Потапкин, навалившись на активиста сзади и заламывая ему руки. Сергей Сергеевич был, как всегда, крайне расторопен.       Малиновский отмер и бросился проводить в чувства женсоветчиц, а Андрей, поймавший в полёте Катю, уложил её на ближайший диванчик.       — Катя, Катюш, очнись… Катенька…       — Что-о здесь з-а-а крики? — Милко вышел из мастерской с картонной короной на голове. Увидел окровавленных Жданова с Пушкарёвой и сорвался на до того высокий визг, что у Жданова заложило уши.       — Господи, что здесь происходит? — Ольга Вячеславовна выбежала вслед за гением и запричитала над ними. Вот почему все толпятся на админэтаже, когда должны быть на производстве?!       — Это краска, всё хорошо, — ответил нехотя Андрей, — Олечка Вячеславовна, там девочкам… Помогите.       Катя пришла в себя — то ли от визга дизайнера, то ли от Андреева тормошения — и уткнулась испуганным взглядом в окровавленную футболку. К горлу подкатила тошнота.       — Кать, всё хорошо, это просто краска, — Андрей убрал с её лица волосы, размазывая по бледной коже эту самую краску. — Всё хорошо, слышишь? Посмотри на меня!       — Что случилось? Чёрт, Катя!       — Андрюша!!!       Меньше всего Жданову хотелось сейчас видеть авторов обеих реплик. И уж тем более знать, что в разгар рабочего дня в Zimaletto делает Борщов и что подумала испуганно верещащая Кира. Он встал, подхватил на руки не осознающую ничего Катю и утащил в мастерскую к Милко, оставляя кровавые следы. В ту же секунду на одну обморочную в коридоре стало больше — рухнула Кира.       — Не смотри, не надо. Это, кончено, просто краска, но впечатляет, — приговаривал Жданов, деловито расстегивая Катино платье. — Сейчас давай в душ, я пока найду полотенце и какую-то одежду…       — Здесь есть душ? — слабо удивилась Пушкаёва, завороженно глядя, как он пачкает красным пуговицы на её груди. И вдруг очнулась, встретилась глазами с бывшим шефом и любовником, и отпрянула. Она сидела на низком диване Милко, потому вышло это у неё неловко, а присевший на корточки Андрей едва удержал равновесие.       — Ты с ума сошел?! — спросила она сиплым голосом. То же самое мысленно она спросила саму себя.       Жданов поднялся, постоял в согнутом положении, уперев руки в колени, успокоил мысли. Выровнялся. Криво улыбнулся.       — Ну, это и так всем известно, одна ты ничего замечать не хочешь. Иди в душ, Кать. Я помою руки и найду тебе полотенце и одежду.       Душ был благословением. Если бы она раньше додумалась, что здесь для моделей есть душ, она ныряла бы сюда через день, и плевать на вопли Милко. Катя выключила воду и осторожно открыла прозрачный экран кабинки. В крошечном помещении повис густой пар, как туман над болотами, только горячий и ароматный. Огромное полотенце висело на крючке — она и не слышала, когда Андрей его принес. Не хотела даже думать, что он увидел или не увидел за прозрачным экраном в густом паре. Катя промакнула тело, завернулась в поистине гигантское полотенце. Наверное, это была какая-то простынь-полотенце, потому что Пушкарёва поместилась в него вся. Было хорошо и спокойно, и так весело, будто после хорошего фильма, когда плачешь в конце от дикого катарсиса и выходишь из кинотеатра другим человеком. Было очень, очень хорошо.       Если бы только на выходе её не поджидал Андрей Жданов.       Пушкарёва надела нижнее белье — оно не пострадало — но к лежащему в углу платью было страшно даже прикасаться. Пришлось снова заворачиваться в полотенце и босыми ногами шлёпать наружу. Едва она открыла двери из крошечной ванной, Андрей скользнул мимо неё в душевую. Запираться не стал. Было слышно, как шуршит одежда, как он включает воду. И Кате почему-то от этих звуков стало ещё веселее.       На стуле лежало платье из последней коллекции и парадный костюм Андрея — видимо, другой его одежды в Zimaletto не водилось. Под стулом стояли рядышком туфли — её и его. Пасторальная картинка с элементами эротики из какой-то параллельной жизни. Развивать тему Катя не стала, на что-то разозлилась и, воровато оглядываясь на двери в душевую, быстро сбросила полотенце. Натянула платье — неловко, второпях. Сзади была молния, но она справилась. Все женщины умеют застёгивать молнии на спине. Они разучиваются это делать только рядом с мужчинами.       Волосы были мокрыми, липли ко лбу. Фена не наблюдалось, её сумочки, в которой была хотя бы расческа — тоже. Может ли себе президент Zimaletto позволить такой эпатаж как мокрая лохматая голова?        Вода в душе перестала шуметь. В панике Катя бросилась к туфлям, но влажные стопы никак не желали в них влезать. Она упорно запихивала ногу, но кто-то неведомый и коварный придумал, что узкие туфли после душа не обуваются. Жданов невозмутимо вышел, обмотав вокруг пояса полотенце — будто это для него самое обычное дело, бродить по компании в одном полотенце. Мокрый, взъерошенный и очень родной. Нет-нет, Пушкарёва, тебе показалось. Это всё стресс.       — Помочь? — спросил он, и Катя занервничала ещё больше. Туфли не поддавались.