Канатоходцы

      Катя посмотрела на Жданова и решительно покачала головой. Покраснела. Он смущал её — впервые за долгие месяцы он смущал Катерину до неприличия. Впрочем, любой другой мужчина на его месте тоже вогнал бы её в краску — ходит тут, в полотенце… как у себя дома. Она ему давно чужая женщина и это, в общем, неприлично. А если кто войдёт? Бежать. Бежать в кабинет и не плодить слухи! Босиком, что ли, пойти? Почему здесь нет тапочек! В тапочках она точно бы дошла. У Юлианы в машине всегда есть. А ей нужно в сумочке носить, наверное. Может, задники загнуть?       Жданов никак не отреагировал на Катин отказ, даже не вздохнул — просто принялся одеваться рядом с ней, буднично, естественно, словно ничего особенного не происходило. Оба после душа и туфли рядом стоят. Обычное дело!       Он застёгивал рубашку и думал — терпи. Если хочешь получить её хоть когда-нибудь — терпи. Андрей видел, отчётливо видел, как что-то начало меняться в ней — то ли после сидения на трубах на складе с крысами, то ли ещё раньше. Что-то трансформировалось внутри его Катерины, и Жданов молился, чтобы это было в его пользу. «Не дави!» — сказал ему внутренний голос, и почему-то это был голос Пушкарёва.       Катерина на Жданова упорно не смотрела — страдала над обувью. Уже готова была плакать, но туфли оставались неумолимыми. Неуместно думала, что он так же одевался и после неё, и после Киры, Анжелы, Изотовой, Нестеровой… Жданов общественного пользования. Чёртовы туфли. В капронках было бы проще.       — Есть какой-нибудь крем? — осенило Катю.       — Для бритья? — уточнил Андрей автоматически.       — Очень смешно. Для рук, — попросила она и рискнула взглянуть на уже одетого мужчину. А он быстро.       Андрей поправил манжеты, вышел за дверь, в примыкавшую к гримёрной мастерскую Милко. Пошуршал, что-то стукнуло и упало. Вернулся без крема, но с идеей в глазах и открыл один из ящиков гримёрного стола. Там, и правда, оказалась гора всевозможной косметики.       Катя намазала покрасневшие стопы и легко обула туфли. Теперь главное было их не потерять и не сломать ногу. С катерининым счастьем именно это и должно было произойти, примерно раза три до конца дня.       Жданов из последних сил старался к Кате не приближаться и молчать. Не спугнуть её в очередной раз признаниями-просьбами-поцелуями, на которых он точно сейчас не остановится. «Техника удава», как сказал бы Малиновский. «Доказать, что мне можно верить»,  как сказал бы он сам. Без косметики, растрепанная, недавно из обморока — Катька была до того родной и желанной, что у него сводило зубы.       Выходили тоже молча — через мастерскую на поле недавней битвы. Полы уже от крови вымыли, девочки пришли в себя и разбрелись по рабочим местам. Маша выглядела паршивенько и никого не видела, спрятав нос в носовой платок, а Федор обходил её по кругу с маленьким портативным вентилятором. Малиновский стоял на входе и что-то рыл в телефоне. На руке у него висела зелёная женская сумочка.       — О, народ! Вы как? — бодро приветствовал он Жданова и Катерину, и с бестактным любопытством рассмотрел обоих жертв кровавого террора.       — Ты чего тут трёшься? — резко уточнил Жданов, когда Катя, сухо поблагодарив, забрала у Романа сумочку и ушла в сторону своего кабинета.       — Охраняю вас от всяких гостей незваных, неблагодарный ты-ы! Ну чё там? — Ромка бубнил на ухо Андрею и приплясывал от нетерпения.       — Чего?       — Ну, Палыч, ты ж Катерину утащил не о новом освещении на производстве поговорить! Ты как её поволок в гримерку, я восхитился — такая удача, рыбка сама в сачок, то есть в обморок грохнулась. Ну, не томи же!       Жданов дёрнул плечом и отмахнулся. После всего, что сейчас было, после Катиных глаз — не равнодушных, не злых, а испуганных и неуверенных, Малиновский откровенно раздражал. Андрей снял очки — они тоже раздражали — и сунул во внутренний карман пиджака.       — Ты лучше скажи, что это тут за цирк был, — Андрей кивнул в сторону ресепшена, где вокруг Тропинкиной бегал Карлсон с моторчиком.       — А, это… — Роман длинно вздохнул, выключил озабоченного клоуна и сунул руки в карманы джинсов. — Короче, двумя этажами выше офис снимает некто Багрицкий. Андрей Михайлович. Он как-то утречком, а, может, и не утречком, не очень удачно выезжал со двора и сбил насмерть ребёнка. Конечно, ничего ему за это не было, дяденька не простой. А жильцы того дома и родственники ребенка организовали что-то вроде подпольной ячейки. Борются, понимаешь. То в Гаагу пытаются подать, то вот… Пиар-акции устраивают. А ты, дружище, попал из-за путаницы в отчествах и этажах, всего-то. Очень глупо. Но, надо сказать, очень кстати.       — Мужика отпустили? — Жданов задумчиво потёр затылок.       — Отпустили, конечно. Хотя Потапкин настаивал на ОМОНе. Мужик, безусловно, оплошал, только — ну не сдавать же его в милицию за это! Я так думаю, у тебя, Жданыч, вообще нет претензий, ты ведь в выигрыше-то остался, а? — Малиновский многозначительно поднял бровь. Он упорно не соглашался верить, что два человека сходили вместе в душ без последствий.       — Да ну тебя, — отмахнулся Андрей. — Ты куда Милко дел, оглашенный?       — Сослал на производство. Женой декабристки Ольги Вячеславовны!       Катя докрашивала второй глаз, когда к ней без доклада влетел Зорькин и затормозил только у самого стола. Последнее время он был какой-то поблекший, вылинявший и откровенно странный, а сейчас и вовсе напоминал буйнопомешанного.       — Пушкарёва!!! Пушкарёва, я сделал это!!! — заорал Колька и сам себе заткнул рот кулаком. Катя закрутила тушь и посмотрела на друга требовательно.       — Закрыл долги Zimaletto, что ли?       — Неа! — довольный Николай упал на стул рядом с ней. Волосы его торчали в разные стороны, галстук был заправлен в нагрудный карман. — Лучше, намного лучше!       — А что тогда? — удивилась Катя. Что могло быть лучше, чем оказаться прямо сейчас свободной, в меру обеспеченной, никому ничем не обязанной? Подальше от Жданова в полотенце.       — Была бешеная просадка акций Zimaletto, — Николай захлебывался словами от возбуждения. — Я выкупил те два процента, ну, которые Ждановы выкинули, а их по кускам раскупили. Я выкупил, Катька!!! — закричал он шепотом.       Катя опустила голову на стол и застонала. Теперь всё было ясно — Николай до умопомрачения играл всё это время, собирая на акции. А ночами работу работал, потому что днём не успевал. Ну кто его просил! Что ж ему всё мало-то…       Коля такой реакцией подруги оказался не доволен. Пакет он снова оформил на неопределенного бенефициария, так что никто никогда и никак. И вообще, это их будущее, да какое! Они миллионеры, если только фирму эту вытащат, а они вытащат! Почему не пощипать жирненькую курочку, они же слегка, совсем!       Катерина посмотрела на друга, неверяще покачала головой. И это он называет слегка — пятая часть всех акций?!       — Что ты делаешь, Коля? — спросила она страдальческим голосом. — Если Жданов узнает, он мне этого не простит…       — Кать, за тобой приехал водитель Воропаева! — сообщил селектор голосом Амуры.       Пушкарёва ещё раз посмотрела в зеркальце, захлопнула его и бросила на стол, подхватила сумочку. Зорькин так и смотрел на неё с открытым ртом.       — Ка-а-ать… А который Жданов-то?       Она не ответила, практически выбежав из кабинета. Соблазн разбить что-нибудь о голову лучшего друга был слишком велик.       — Тихо, не падать! — воскликнул Михаил, когда она на повороте едва не потеряла скользкие от крема туфли. Борщов подхватил её под руку, удержал.       — Производство горит? Снова крысы? — спросил он с улыбкой. Катя перевела дыхание, проверила туфли на устойчивость и поблагодарила.       — Сбегаю, — призналась она и улыбнулась.       — Могу отвезти, — Борщов приласительно махнул рукой, — куда скажешь. Ты как после сегодняшнего?       — Благодарю, за мной приехали, — пожала плечами Пушкарёва.       Михаил дошел с ней до ресепшена, где Екатерину Валерьевну караулил воропаевский водитель.       — Екатерина Валерьевна, добрый день. Александр Юрьевич уже ждёт вас.       Маша на мрачного неприятного типа — ну какие ещё могут быть водители у Воропаева! — смотрела с плохо скрываемой неприязнью. На Катю — с удивлением. Они ещё не успели всем женсоветом обсудить животрепещущий вопрос обливания кровью невиновных, а тут опять новость — Александр требует к себе Катерину. Да не он сам, а его водитель, и требует так, будто это вообще в порядке вещей — заехать за Катей, их Катей! — и отвезти её на ужин к людоеду. По всей видимости, основным блюдом.       — Маш, сегодня Нестерова после обеда. Если я опоздаю, умоляю, в конференц-зал проводи и помоги Амуре с ними, пусть дождутся, — повернулась к Марии Пушкарёва, проверяя, взяла ли телефон, — ладно?       — Да, конечно. Кать, — зашипела Маша, низко наклоняясь роскошной грудью к стойке ресепшена, — а ты правда поедешь… С этим вот…       — У этого вот есть имя, Маш. На крайний случай — должность, — так же тихо ответила Катя, и Тропинкина сделала вид, что не обиделась.       Михаил тем временем вызвал лифт. Катерина и следующий за ней по пятам предупредительно-вежливый, но все равно мрачный водитель подошли к Борщову, и Миша с присущим ему красноречием принялся травить какую-то очередную кулинарную байку. Катя смеялась, водитель улыбался уголком рта. Наконец, приехал лифт. Двери открылись, и Жданов вышел на этаж, оказавшись лицом к лицу с Катей. И её провожатыми.