Канатоходцы

      День всё шёл и шёл, и никак не мог закончиться. Пришлось рассказать Милко о надруганной броши, клятвенно пообещать купить ему ещё лучше. Рома такого экстремизма не одобрил — он вообще предлагал остатки бедного колибри подбросить под порог кабинета, чтобы дизайнер сам на него наступил как бы случайно. Жданов покрутил пальцем у виска и обо всем гению повинился.       Буря началась нешуточная. Колибри Милко подарили, и не кто-нибудь, а сам Готье. Потом, правда, оказалось, что не Готье, а Рональд, но от этого брошка стала только ещё более ценной, хуже того — бесценной.       Обездоленный гений утешению не поддавался. Он рассыпал катушки ниток по производству, целовал закройшиц, обещал кого-нибудь убить огромными ножницами — то ли себя, то ли Жданова. Ненадолго уединялся в кабинете Ольги Вячеславовны в компании своих слез, а потом принимался носиться по производству с новой силой. Так длилось добрых два часа.       Потом, после очередного приступа слёз, когда Жданов уже собирался смыться к Катерине, заплаканный гений появился в кабинете и трагически сообщил, что Рональд его бросил, и потому туда и дорога его подарку. И можно вообще брошь похоронить вместе с фото подлеца Рональда. Декораторы обещали сделать крошечный гроб.       Потом наметился какой-то конфликт между Ольгой Вячеславовной и новой начальницей производства, которую Уютова натаскивала. Оставить Ольгу без помощи было неправильно, и Рома с Андреем погрязли в пучине женских дрязг. Это какой же у них начальник производства, если умудрилась организовать конфликт с самым неконфликтным человеком в компании?       К окончанию рабочего дня оба передовика производства чувствовали себя сухофруктами. Рома заявил, что едет домой спать. Андрей посмотрел на часы — без десяти шесть — и рассеянно кивнул.       Говорить с Катей нужно было сегодня. До завтра он просто не доживёт. Правда, на серьезный адекватный разговор тоже нужно моральные силы иметь, а они как раз на исходе — его задёргали, ему надоели и вообще он был не в форме. Слишком накручен, слишком взволнован. Не наделать бы глупостей.       Поднимаясь на административный этаж, Андрей подумал, что положится на судьбу — если Пушкарёва ещё не ушла, они поговорят, если Кати в компании уже нет, то ехать к ней он не будет, разберутся завтра. Сколько ждал, и ещё подождёт.       На ресепшене женсовет дружно обсуждал, куда податься. Федор пытался уговорить их на что поприличнее, Маша — попикантнее. Девочки разрывались между грешными страстями и здравым разумом и готовы были бросать монетку.       — Амура, Екатерина Валерьевна уже ушла? — спросил Жданов, закидывая на плечо пиджак. Амура вскинула на него кудрявую голову и не сразу поняла, что от неё требуется — секретарский мозг был плотно занят непростым выбором клуба. Ему бы её проблемы!       — Вернулась, Андрей Павлович! Буквально только что. Сказала, забыла какие-то документы в сейф положить.       Ключи от президентского кабинета и правда торчали снаружи, и тихо звякнули, когда Жданов потянул на себя дверь.       — Катя…       Она как раз закрывала сейф, и выглянула из-под стола испуганно, будто он застал Катерину на месте преступления. Это он её так напугал, что ли?       — А-андрей Палыч? Что-то срочное? — Катя заставила себя улыбнуться. Она уже не ожидала его увидеть сегодня, тем более после бесконечных мыслей об акциях — это предательство, Пушкарёва! — и о романтических фильмах, где все как один были похожи на Андрея Жданова.       — Я поговорить пришёл. Серьёзно поговорить.       Он бросил пиджак на диванчик и жестом пригласил Катерину присоединиться — то ли к нему, то ли к пиджаку. Он настроен был на серьезный, обстоятельный разговор.       — Может, не сегодня? — голос получился жалким. — У меня был очень сложный день.       — У меня тоже. Отошла уже?       — От краски? — Катерина улыбнулась и решительно вышла из-за стола. — Да это, наверное, самое слабое, что сегодня было, — призналась она честно.       Садиться рядом с Андреем было страшно. Особенно после совместных походов в душ в незабвенной красной краске. Но стоять, когда он сидел, ей тоже было не комфортно, и Пушкарёва решилась. Села на кресло наискосок от него, сложила руки на коленях. Жданов улыбнулся этому знакомому жесту, и как-то помимо воли голос его стал нежным.       — Устала, Кать?       Нужно было спросить, что ещё у неё сегодня случилось, и предложить помощь, а он смотрел на неё, непривычно мирную, нервную, и просто улыбался, и забывал слова, а думал вообще о неприличных вещах.       — Нормально. Давай к делу, Андрей, я очень домой хочу.       Это не было обычной её хлёсткой фразой, которой Екатерина Валерьевна подгоняла вечно виноватого перед ней Жданова. Получилось по-доброму и даже — ласково, что ли?       И от этой ласковости, усталости в её голосе, от нервов и ревности, и желания, и надежды — она ведь по имени к нему обратилась, впервые за вечность! — у Андрея сорвало крышу.       Он придвинулся на самый край дивана и поискал её ладони.       — Катя, давай попробуем ещё раз, — сказал он на одном длинном выдохе, забыв обо всех предисловиях и аргументах.       Она посмотрела на него огромными глазами и спрятала руки. Тогда Жданов ухватил плечи — привычным захватом, и горячая его кожа, и сильные пальцы лишили Катерину воли. Сейчас он стянет тонкие бретельки — и ей конец. Она по глазам его бешеным видела — именно это Жданов сейчас и сделает.       И тогда всё. Закончится счастливая её жизнь.       — Ты любишь меня? Посмотри мне в глаза. Ты любишь меня. Кому ты врешь, Ка-атя-я? — и голос его хриплый, и нельзя ему сопротивляться.       Себе, Жданов, себе она врёт. Давно и упорно врёт, что не любит, не нужен, забыла. Врёт, что волнение — это раздражение, что прощение — это равнодушие. Только страсть уже никак нельзя закрыть ложью, а остальное — пожалуйста. Только сейчас, когда Андрей так близко, и смотрит так жадно, у неё не остаётся сомнений — она любит. То ли по-прежнему, то ли заново.       Но у Кати огромная цель, всепрощающая — она себя спасает. Что станет с Катей Пушкарёвой, когда Андрей Жданов наиграется? Кем останется она? Второй Кирой? Или просто какой-то Анжелой-Инной-Эммой? Жданов сейчас на всё согласен, он себе смертный приговор подпишет, лишь бы получить её. Даже замуж позовёт. А она не сможет жить, когда он в первый раз скажет, что задержится где-то до полуночи.       Она сильная. Она очень сильная. Катя поднялась, отняла от себя его не слишком уверенные руки. Отвернулась, отошла к окну.       — Нет.       — Нет? — переспросил Андрей насмешливо. Он же сам видел — да, ещё как да! Она краснела, бледнела и дышала глубоко и взволнованно.       — Ты совсем не помнишь, как нам было хорошо? — спросил он, подходя к ней со спины, и на этот раз прижимая к себе сильнее. Руку на талию, руку на бедро. — Не помнишь меня… А я помню, — ладонью по впалому животу вверх, под грудь, по груди, её беспомощный всхлип, — я всё помню, Катенька…       Губами по бледной коже на плече, поцеловать шею, и ещё немного, ещё секунда и она сдастся, и закончится его одиссея, и он получит наконец свою женщину.       — Нет, Андрей Жданов, я не буду с тобой, — отвечает она почти твердым голосом и делает шаг вперёд. Кажется — со всей решительностью, на самом деле — на последнем глотке воли.       Они стояли друг напротив друга и сходили с ума от любви, страсти и страха. Сражались — взглядами, словами, интонациями.       — Катя, мы любили друг друга. Мы любим друг друга сейчас.       — Странное у тебя представление о любви. Мне не подходит. Ты не подходишь мне, Жданов.       — Нельзя просто так всё перечеркнуть, — не сдавался Андрей.       — У тебя неплохо получилось.       — Катя, послушай…       — Андрей, уходи. Хоть раз услышь меня — нет, нет и нет. Я не люблю тебя больше.       Сказала — и впервые себе не поверила. И он не поверил.        Жданов опустил голову. Упрямая. Ну не силой же её брать! Андрей сверкнул глазами и нехорошо улыбнулся. Он не верил ни одному её слову — когда не любят, так просто поцелуям не сдаются.       — Пожалуйста, уйди, — попросила Катя ещё раз, а он не знал, что лучше. Правильнее, конечно, уйти и оставить её, и не давить, не ломать — пусть сама придёт, когда будет готова. Но хотелось схватить и прямо здесь…       — Уйди.       Андрей кивнул, горько, сухо. Сегодня он напьётся. Он проиграл бой, но война, пожалуй, будет выиграна. Сдать Москву и отвоевать Россию.       Жданов шагнул к ней и поцеловал — крепко, но сдержанно, не разрешая себе сейчас сорваться.       — Чёрт с тобой, Катя. Сегодня был длинный и сложный день. Мы поговорим завтра. Не надейся, я больше не отступлюсь. И только попробуй ещё раз исчезнуть.        Вышел, забыв пиджак, остановился, выдохнул и потёр глаза под очками. Нужно было брать себя в руки. Он обязательно обо всём подумает и найдет к ней ключи. Уже почти нашёл.       Из кабинета послышался всхлип, а потом полноценные рыдания. Жданов так и замер. Не может быть. Он дёрнул ключи из замочной скважины и влетел в свой бывший кабинет. Катя сидела за рабочим столом, положив голову на столешницу, и плакала, раздавленная своим поражением. Она возвращалась в Zimaletto, чтобы доказать всем и в первую очередь Жданову, что она может руководить такой махиной. Возвращалась, чтобы отомстить всем и в первую очередь Жданову. Потому и не отказалась от акций — ни разу, никогда не отказалась и не сказала о них даже старшему Жданову — единственному из всех акционеров, которого она уважала. А закончилось всё тем, что она снова любит Андрея Жданова и рыдает из-за этого в своем кабинете. Всё как всегда.       Услышав, что кто-то вошёл, Катерина вскинулась, неловко вытерла ладонью нос.       — Пиджак забыл, — пояснил Андрей низким голосом, закрывая на ключ двери.