Sweet rain

Доверяй, но проверяй. Когда зерно сомнения посеяно, в принципе, процесс роста древа ревности остановить невозможно. Имея плотную текстуру корней, оно пробиралось сквозь любую почву, не замечая другие плодовитые корни вокруг. Ни по дням, ни по часам — по минутам; растет и вырастает мерзкое чувство, и даже если делать вид, что все хорошо, окучиваешь красивые цветы «Любовь» и «Счастье» боковым зрением, данным нам природой не просто так, ты видишь и спрашиваешь себя: «А вдруг?». Вдруг это не любовь вовсе, вдруг это обман, а вдруг ты действительно доверил свой цветочный сад не тому человеку. Тэхен доверял всегда. Без исключения. Не было повода усомниться в неверности. Поэтому слова друга были поначалу восприняты как шутка. Ну, шутка или розыгрыш после тех лет, что они были вместе. Шутка с долькой боли. Все друзья могут шутить. Иногда даже не смешно. Ха. На следующей стадии это звучало как полный бред. Дурацкая шутка, которая не могла быть просто дурацкой шуткой – она болталась в воздухе их квартиры и набирала силу, приобретая черты неподъёмного бреда. Кто в здравом уме будет изменять ему, тем более, когда он во всем хорош для Чонгука. Во всем. Он много от чего отказывался, чтобы быть рядом с мужчиной. Он много вытерпел и изменил в себе. Главное в себе – это отчаянное желание быть рядом с любимым каждый день и минуту, касаться друг друга и любить было потушено вечной нескончаемой занятостью второго. Ему надо было ждать. Всегда и каждый день. Не мог же он это все делать для человека, который даже не был честен с ним. Не мог же он так сильно ошибаться в людях. «Авдруг». Не мог же он так сильно ошибаться в Чонгуке. — И когда ты вернешься? Чон снова был в командировке; у них были планы, которые порушились в один звонок за полтора часа до свидания. — Прости, Тэ, но ты знаешь, это важный контракт, который упустить я просто никак не могу. — Тэхен прислушивался к тону голоса, пытаясь выцепить в нем фальш. — Да-да, я все понимаю, конечно. — «авдруг». — Просто скучаю. Мы давно не виделись, и все так навалилось на меня. — хотелось начать долго размусоливать тему об одиночестве, проблемах на работе, повисших на напряженных плечах, и отсутствие самых главных людей в его жизни. — Когда приеду, сможем сходить в парк к озеру и прогуляться, как ты любишь. — Чонгук мог передать через голосовое в телефоне свою нежную улыбку, хотя бы ненадолго успокаивая. — Вместе. — Было бы здорово. — решая не разводить драму по телефону и выть об отсутствии каких любо стабильных и прочных человеческих отношений, Ким встал с кровати и подошел к окну. — Я буду ждать тебя. — «как и всегда» застряло в горле. — Целую. — резало язык. — И я тебя, пока-пока. Нельзя обижаться на человека за его работу. Нельзя обижаться на человека, который не чувствует по голосовым, что твой любимый опускается на депрессивное вонючее дно. Или не хочет чувствовать? W Время было полпервого ночи, когда он услышал привычные неустойчивые шаги в коридоре. Накинув зеленый кардиган на плечи, он неспешно выполз из-под одеяла выходя в общую комнату. Последние дни он либо не видел Чимина вовсе, либо видел его пьяным. Как и сейчас. Знаете, такая степень пьянства, когда только взглянув на подвыпившую субстанцию, тебя хочется пожалеть по его взгляду, по действиям, как сосредоточенно он пытается скоординировать свои руки и ноги и быть грациозным, каким обычно бывает. Противный и милый одновременно. Интересно, как это его лучшему другу удавалось доходить до этой мирной кондиции, потом плавной, как ему казалось, бесшумной походкой, как ему казалось, дойти до своей комнаты и лечь спать, никого не трогая. Идеальный пьяный человек — он такой. Но не сегодня. Сегодня Тэхена кинули на классное свидание и кошки в душе скребут от тоски и невыносимого одиночества. Даже одеяло с утяжелением не спасает его от мыслей и не заставляет провалиться в сон как обычно после прихода соседа. Ему нужно поговорить. Хоть с кем-нибудь. Он дошел до его комнаты, тихо и без стука открыл дверь в темную комнату освещенную лишь тусклым свечением с улицы. На самом краю кровати лежал его друг, который даже не удосужился снять хотя бы один предмет из своего гардероба. Свернувшись в позе эмбриона, заложив две руки под согнутые коленки, размеренно дышал, не издавая лишних звуков. Он никак не отреагировал на открывающуюся дверь и никак не отреагировал на опустившегося за его спиной Тэхена. Он знал, что он делает, вернее, как надо делать. Рука будто бы нырнула по талии и обхватила живот, притягивая их близко к друг другу. А нос уткнулся в шею, вдыхая слабый запах парфюма (больше запах алкоголя) и едва различимый естественный запах самого Чимина. — Я знаю, что ты не спишь. Дыхание было не тем, с которым он засыпал много-много лет, не размеренное и безмятежное, которое всегда было в одной кровати. Он чувствовал напряжённый живот и редкое дыхание, как будто он старался не дышать вообще. — Ну же. Поговори со мной. Он круговыми движениями провел по упругому животу, пытаясь снять напряжения в мышцах. — Зачем? — голос был настолько тихим и хрупким, что услышать можно было интуитивно. — Нам есть о чем говорить? Они лежали очень близко, но после этого вопроса Ким прижал их так сильно, как только мог, утыкаясь носом где-то между плечом и шеей в самую глубь. — Чимин. Пожалуйста. Большими ладонями поглаживая сотрясающийся мелкой дрожью живот, почувствовал полувдох, а затем едва различимое и молящее: — Я люблю тебя. Теперь очередь Тэхена затаить свое дыхание, давиться от боли, которая сейчас оседает в его руках. Чувствовать нарастающее землетрясение рядом с собой, окропленное мелким дождем. Что ответить на это? Чувствует ли он любовь — несомненно. Такая ли она, как была прежде? Нет. Виноват ли в этом Чонгук? Конечно, да. То, каким Тэхен чувствовал себя рядом с ним, было бесконтрольно неописуемо легко и безмятежно. Когда ты не хочешь жить, если его рядом нет, когда ты не хочешь дышать, когда он далеко. Это то, что когда-то испытывал много лет назад к Чимину Тэхен. Не сейчас. Сейчас эта любовь остыла и дала чувству любви, новое начало. Начало крепким, стабильным и дружеским отношениям. Раз и навсегда. Все иначе. Умрет ли он за Чимина? Без раздумья. Чувствует ли он такой же трепет и такую же легкость как с Чоном? Нет. Бабочки, которые трепетали и порхали по всему внутреннему миру, осели хлопьями на поверхности и спокойно проживали свой век. Сказать, что любви нет, тоже нельзя. Просто любовь другая. Которая не проходит и не уходит, так быстро и бесследно. Любовь, которая оставляет не поверхностные раны, а внутренние рубцы со спайками. Терзает не только душу, но и клетки головного мозга, въедаясь так прочно, что без этой любви никак. Такая любовь, которую все хотят, но не все способны удержать рядом с собой. Казалось бы, что может быть проще? Она уютная, тихая, убаюкивающая колыбель жизни. Живи себе и живи. Да, она не такая взрывная, как ментос с гребанной колой, но она как минимум безопасная. Но кто мы такие, чтобы судить людей за слабость к вредностям? Люди так слабы, разменивая спокойствие на ошеломительные эмоции, которые возносят тебя на космические просторы. Туда, где он сейчас с Чонгуком. Вернее был бы, если б не вечные командировки. Как удержать человека, который любит тебя с парящим потоком махаонов, больно и истерзано, а ты – так тихо и размеренно, но тоже любишь. Как заставить быть с собой рядом, при этом не испытывать чувство эгоизма. Не быть эгоистом. Как просить умышленно находиться в капкане чувств без права на освобождение? Кто согласится на эту ежедневную боль добровольно? Только самый отчаянный и глупый человек. Любящий человек. Такой, как Чимин. Без которого он не может жить и существовать, он ему нужен и потерять его – это потерять часть своей души. Разве эгоистично просить его остаться и быть рядом с ним всегда, даже ценой его собственной жизни? Сохраняя жизнь Тэхену. Если он любит, разве не будет ему лучше быть рядом с ним? От самого себя — мерзко, но сделать он ничего не может. Он не имеет на это право и, может быть, за эти мысли он отправится в ад. Может быть, Чимин и не выдержит все это и сбежит однажды. Но сейчас, когда концентрация одиночества в этой комнате превысила максимальный максимум, он ответит: — И я люблю тебя. Мелкая морось набирала свой поток, и атмосферные осадки сильным потоком выливались наружу. Пьяное и затуманенное небо в голос начало выть и плакать. И слабое на ухо «Ну все-все. Тише, тише» не спасало от погодных осадков. Буря не миновала, пока не был выплеснут весь запас застоялой воды, сотрясая кровать от холода и тепла одновременно. Когда через полчаса буря миновала, он повернул к себе лучшего друга и принялся выцеловывать и вытирать слезы с его опухшего лица. Хоть Чим был и пьяным, но на что соглашался — понимал. Вечно быть тем самым раненым и обозленным посмешищем, который был слишком слаб, чтобы удержать свою жизнь в руках. Тем самым, который не может побороть в себе любовь и выбирает низменный путь подчинения и примыкания. Зато рядом, зато с любимым. Дерьмово. Но в данную минуту это лучше, чем ничего. Сосредоточившись, Пак замечает, что поцелуи становятся от утешающих — нуждающимися и все дольше задерживаются у уголков губ. Велик соблазн не ухватиться за этот тоненький шанс. Когда в очередной раз губы приближаются к другим, их встречают открыто и нежно. Чимин ловит губами верхнюю губу, сладко растягивая ее в своих, а затем аккуратно пробирается по тонкому льду к пламени жаркого рта. Поцелуй набирает обороты, превращаясь из осторожного – в тягучий и трепетный. Ради этого стоит страдать, думает пьяный мозг, а затем насильно отодвигает губы от губ. Ни слова не проронив, он недалеко отстранился от тела напротив, позволяя своим мечтам растворяться в этой ночи. Что будет утром – не важно. Здесь и сейчас засыпая под тихое: «Пожалуйста, не бросай меня». Он счастлив.