Круглосуточно

Юнги надевает свитер и куртку-бомбер, а потом обматывает себя тремя шарфами. Берет ключи, телефон и флешку с плейлистом, который он сделал из своей музыки. Не специально для Хосока, просто стандартный набор песен, который он обычно дает заинтересовавшимся людям. Его создание напомнило ему времена, когда он готовился к выпуску микстейпа и делал пометки на вкладыше кассеты с тринадцатью песнями о любви и тоске. Нет, на самом деле просто скопировать-вставить с компьютера на флешку. Он переходит дорогу, она мокрая после дождя, которого он не слышал, а в свете уличных фонарей лужи, будто покрыты льдом. На улице холодно и в воздухе уже начинает пахнуть зимой, хотя она еще не наступила. Он держит край одного из шарфов во рту, ощущая языком и потрескавшимися губами его ворсинки. Ему нужно будет скоро постирать его. Пропустив один раз прачечную, он уже практически разрушил свою жизнь. В лифте он барабанит пальцами по металлической двери, шаркает ногами по полу. Он нажимает на кнопку нужного этажа, номер которого Хосок отправил ему до этого, а потом сжимает руку в кулаке, чтобы не нажать на кнопку еще раз. Не то чтобы лифт тогда станет ехать быстрее. Не то чтобы он сам хочет, чтобы он ехал быстрее. Хосок открывает дверь сразу же после стука Юнги, и он выглядит уставшим с фиолетовыми мешками под глазами. С его плеч свисает мешковатый кардиган, который тянет вниз вырез его майки. Он истощен, но в то же время прекрасен, и Юнги рад, что он вообще существует. Он кряхтит приветствие и проходит внутрь. – Не спится, – говорит Хосок хриплым голосом, это утверждение, не вопрос. – Не спится. – Тогда на крышу? – Ага, – кивает Юнги. – Давай, только оденься, на улице холодно. Хосок исчезает в одной из комнат, и Юнги изо всех сил старается не пялится на все вокруг. Это просто квартира, как и любая другая, почти такая же, как их с Сокджином. На стенах весят яркие плакаты, а на полке болтаются фотографии и открытки. Юнги интересно, от кого они – от друга из-заграницы, родственника, девушки или парня… Он закатывает глаза, засовывает руки в карманы и переводит взгляд на местами потрескавшийся и переполненный вещами диван. Когда Хосок возвращается, на нем что-то гладкое и черное, напоминающее пальто, которое, правда, совсем не похоже на что-то теплое. Конечно, оно выглядит хорошо, но в то же время нелепо, отчего Юнги смеется, а Чон краснеет. Его щеки пылают розовым, даже когда он резко вдыхает и властно поднимает подбородок. Это страшно и очаровательно одновременно, и Юнги даже не пытается скрыть улыбку. – Оно теплее, чем кажется, – бормочет Хосок в свое оправдание, поправляя перед. – Как скажешь, но я шарфами не делюсь. Они вызывают лифт и едут на последний этаж, а затем по лестнице идут на крышу. Наверное, это должно что-то да значить, если Юнги без каких-либо возражений поднимается по ступенькам ради этого парня. Не-а, чушь собачья, Юнги поднимается по ступенькам ради солнца, вот и все. Крыша покрыта голым бетоном, а между кондиционерами натянуты веревки для сушки белья. Это здание даже не самое высокое в округе, но отсюда видна река, и, что более важно, видно небо. Оно сланцево-серое и становится светлее с каждым мгновением, мутно-черные полосы переплетаются с линией горизонта. Юнги одобрительно мычит. В Тэгу были видны звезды и там были высотки, но он никогда не чувствовал себя так близко ко всему этому. – Идем, – говорит Хосок, несясь по бетонным плитам, Юнги плетется следом. Они забираются на крышу гаража техобслуживания, садятся, свесив ноги, пока небо продолжает светлеть. Они сидят близко друг к другу, их колени соприкасаются. Руки Юнги в замке лежат на коленях, а хосоковы позади него, так что он может откинуться на них и смотреть на небо. Он толкает Юнги плечом, подвигается немного вперед, садится прямее, и теперь их бедра тоже соприкасаются. Воздух свежий и прохладный, и Юнги обнимает себя, прижимая куртку ближе к телу. Хосок не кажется замерзшим, но он выдыхает белыми облаками. Он дергает ногами в дурацких замшевых сапогах-тапочках розового цвета с шерстяной подкладкой, совершенно не подходящих к его пальто. Он шумно вздыхает и извивается, как будто пытается сесть поудобней, но не может: поверхность слишком твердая и неровная, чтобы ему было комфортно. – Не ерзай, – бормочет Юнги, в его голосе больше воздуха, чем звука. Хосок замирает, фыркает и, кажется, воспринимает это как разрешение обхватить Юнги под руку и придвинуться ближе. Их колени соприкасаются, их бедра, бока и плечи тоже. В прошлый раз Юнги был осторожен с тем, как они касались, но теперь... Ему все равно. Он сворачивает одну ладонь в кулак и сжимает рукав свитера. – Я танцую здесь, – говорит Хосок, – когда мне нужно открытое пространство. – А в прачечных, когда нужно закрытое, – ему интересно, существует ли для Чона пространство между, ни закрытое и ни открытое. Наверное, это студия или университет, где он танцует с другими. – Здесь больше адреналина, –Хосок обводит пространство перед ними рукой с расставленными пальцами, она напоминает звезду. Он смеется. – Потому что люди с соседних домов могут видеть тебя. – Не думаю, что я бы смог, – Юнги немного выпрямляется, оглядывая серые здания перед ним, в окнах которых отражается светлеющее с каждой секундой небо. Он видит свой дом, но окна его спальни выходят на другую сторону. – Жаль, – Хосок тянет Юнги за руку, подвигаясь ближе. – Может, я бы танцевал лучше, если бы знал, что ты смотришь. Юнги фыркает, пожимает плечами. Ему кажется, что он вот-вот умрет, потому что сидеть на крыше в Сеуле с парнем, который тебе нравится, напоминает ему то, что обычно случается в фильмах или сериалах перед трагичной смертью главных героев. Только вот Хосок слишком надоедливый, чтобы ему нравится. – Эй, смотри, – Чон вытаскивает Юнги из пучины мыслей, кивая в сторону неба. – Через пару секунд оно будет идеальным. Сердце Юнги бьется с бешеной скоростью, когда небо над ними начинает окрашиваться в розовые и оранжевые тона. В Тэгу рассветы были другие, чище, без смога. В Сеуле черные силуэты домов и бизнес-корпораций рассекают утреннею зарю, напоминая причудливые тени на окрашенном небе. Это красиво, думает Юнги, новизна, которую он рад видеть. Солнце появляется медленно, дрожа между зданиями, оно похоже на желток, который вылили через что-то немного меньше его размера, но который не растекается. Хосок опять ерзает и кладет голову Юнги на плечо. Его ладонь скользит по руке, царапая водонепроницаемую ткань. Юнги чувствует его длинные пальцы, даже под слоями одежды. Он чувствует, как рука доходит до его кисти, Чон немного медлит, сжимая сначала только пальцы, но через пару секунд переплетает их ладони. Юнги смотрит на небо, оттенок которого становится все светлее и синее с каждой секундой. –Красиво, – тихо говорит он, меняя положения руки, чтобы теперь между их ладонями не было свободного пространства. Впервые за две недели он чувствует себя хорошо, и это настолько нереальное чувство, похожее на то, которое он испытывал в прачечной или в тот вечер за пельменями и соджу, но ему все равно. Он просто благодарен, что они без перчаток. – Мм, – издает Хосок, потираясь носом о плечо Юнги, а потом отодвигается, садится прямо и отпускает руку. Юнги вздрагивает и вздыхает. – Мне скоро на работу. – Возьми больничный. – Я не могу. – Нет, можешь, тоска по дому тоже болезнь. – Я не тоскую по дому, я просто… устал. Хотя я болел всю прошлую неделю, – на кончике языка остается недосказанное «извини» и он надеется, что Хосок все равно его услышал. – Тогда мы не должны быть здесь, если ты болел, – Хосок произносит через какое-то время. – Пошли обратно, здесь холодно. – Тебе следовало одеться теплее, – замечает Юнги, вставая сам, а потом помогая Хосоку. После этого они вместе спускаются на землю. Юнги подходит к краю и смотрит вниз на пожарные лестницы и белье, свисающее с окон. Хосоку смешно и страшно, поэтому он отказывается подходить ближе, лишь отшучивается и отходит назад, вцепившись смертельной хваткой в руку Юнги. Он больше не выглядит уставшим. Юнги поддается и отходит, смеясь и смахивая зевок рукой. Они возвращаются обратно в квартиру. Юнги обследует гостиную, трогает все вещи на полках и пустые места между ними. Книги, журналы и вазу со старым высохшим подсолнухом, с потрескавшейся сердцевиной и колючим черным стеблем. Везде убрано, даже в прихожей, где слишком много обуви, и мебель не сочетается между собой. Он сравнивает ее с их с Сокджином квартирой, которая выглядит теплее и уютнее, потому что сам Ким Сокджин теплый и уютный, и потому что он покупает новый пушистый коврик каждый раз, когда выходит из дома. В обеих есть цветы, только у Сокджина они все розовых оттенков, красивые и гармоничные. У Хосока они желтые и оранжевые, стоят в уродливых вазах, которые совсем не вписываются в интерьер. Такое чувство, что ему сказали их поставить сюда, а не он сам этого захотел. Хосок возится на кухне, роится в шкафчиках и возвращается с двумя кружкам. Они садятся на диван, который прогибается посередине, тем самым заставляя их быть ближе, чем Юнги этого хотелось бы, или, возможно, наоборот – настолько близко, насколько он желает. – Ромашка, – Хосок протягивает ему одну из кружек, – для сна. – Она не сработает, – он произносит вместо того, чтобы сказать, что ненавидит травяные чаи, хотя ромашка еще терпима. Он делает глоток – она оказывается с медом, сладкая. Они мало говорят. Юнги уже полусонный и не хочет ничем шевелить: ни ртом, ни руками, ничем. Он держит кружку между рук на коленях, пока Хосок рядом с ним опять ерзает. Его плечи напряжены, а уголки рта опущены. Если бы Юнги был достаточно храбрым, то обязательно спросил бы, в чем дело. Если бы он умел делать массаж, то обязательно предложил бы, хотя он все равно может это сделать, чтобы Хосок посмеялся. Он бы хотел, чтобы они опять держались за руки, как там на крыше. Поэтому он сильнее сжимает кружку, чтобы ее тепло могло заполнить нехватку чужой руки в своей, и чтобы он не заснул на чужом диване. Хосок поджимает под себя ноги и наклоняет голову ближе к Юнги, его глаза то открываются, то закрываются. – Я домой, – объявляет Юнги, не двигаясь с места. – Постой, Чимини не здесь, – Хосок говорит. – Моего соседа нет, поэтому можешь поспать в его комнате, он не будет против. – Нет, я ухожу, – он продолжает неподвижно сидеть, рассматривая крупицы ромашки болотно-желтого и серого цвета на дне своей кружки. Он так устал, что не может думать, а десять дней температуры и кашля дают о себе знать через слабость и боль во всех конечностях. Его собственная кровать всего через дорогу, но он хочет поспать с Хосоком, в теплых и мягких объятиях. Глупо хотеть того, чего не имеешь, но у него это уже вошло в привычку. Возможно, это потому что он до сих пор болеет, ну, или потому что Хосок милый. – Поспи со мной тогда, – предлагает Чон, будто прочитал его мысли, его голос сладок, как мед. – Ты похож на зомби. – Ты тоже, – Юнги бормочет. – Я не могу спать с тобой. – Не глупи, – он забирает кружку из рук Мина и ставит ее на журнальный столик, потом встает и тянет Юнги на себя, помогая встать. – Я хочу, чтобы ты остался. – Почему? Хосок смеется: – Потому что я думаю, что ты вырубишься по дороге. Юнги не отвечает. Он чувствует себя пьяным и глупым, а его глаза чешутся и горят. Возможно, температура еще не спала. Насколько это плохо спать с человеком, в которого ты тайно влюблен? Должно быть, ужасно. И Юнги почти уверен, что он уже бессовестный человек, но это… Это слишком даже для реальной жизни, как и встречать рассвет на крыше с парнем. – Нет, – он говорит. – Я лучше пойду домой. – Ладно, – мягко кивает Хосок без каких-либо еще возражений. – Ты же сможешь сам добраться? – Конечно, – бормочет Юнги. Он отворачивается, прячет руки в карманы. Телефон, ключи, флешка. Он действительно не понимает, что, черт возьми, происходит. Ему нужно поспать, а потом узнать у Сокджина, как люди флиртуют, потому что он не знает, флиртовал ли с ним Хосок или просто пытался быть милым. Только более тактильно. Тэхен был милым в тактильном плане. Был. Теперь с Юнги все по-другому. – Ты пойдешь на раб… – У тебя все хорошо? – Юнги перебивает его, не оборачиваясь и разговаривая со спинкой дивана, пока теребит флешку в кармане. – Э-э, – Хосок издает нервный смешок. – Я принес тебе кое-что, – говорит Юнги, доставая флешку, – музыку. Если она тебе еще нужна. Хосок берет ее, их пальцы соприкасаются, и у Юнги в животе просыпаются бабочки. Он хочет убить того, кто внушил ему, что невинное прикосновение, коже к коже, может значить что-то еще. Он отводит взгляд. На потолке висит ярко-розовый стикер, переливающийся на свету, один из тех, что попадаются тебе в альбомах. Этот, скорее всего, был в каком-то женском. Он замечает под одной ножкой кофейного столика кусок бумажки, лежит там чтобы тот не шатался. Краем глаза видит, как Хосок нервно топчется на месте. – Спасибо, – он говорит. – Спасибо, хен. – Кто сказал, что я старше? – Твое лицо, – Хосок победно улыбается, а Юнги не может сдержать смех, старательно его скрывая, и толкает Чона в плечо, так что тот откатывается назад на пятках. Он снял свое модняцкое пальто и остался в пушистом кардигане. Юнги не может, он тонет во всем этом. – Я ухожу, – он громко говорит, чтобы его голос не выдал его. – Ухожу… Домой. – Хорошо. – Если… У тебя все нормально, да? – Все супер. – Ага… Нет. Хорошо. Хосок смотрит на него так, словно ждет большего, поэтому Юнги поправляет свои многочисленные шарфы на шее и туго завязывает их, чтобы больше не сказать ничего лишнего. Небо снаружи уже серо-белое. Синее по краям. Он расстегивает куртку. – Останься дома сегодня, – говорит Хосок, нарушая тишину, его голос звучит мягче, чем обычно, серьезнее. – Я посплю, если ты тоже поспишь.   – Договорились, – Хосок смеется, протягивая руку, и Юнги на мгновение засматривается на нее: длинные пальцы, ровные ногти и мягкие изгибы ладони. Его собственные руки большие, неаккуратные и грубые с покрасневшими костяшками и кутикулой. Они пожимают руки, и хватка Хосока слишком нежная. Тактильные люди ужасны, думает Юнги. Ему нужно поискать в интернет-магазинах специальные пузыри для жизни. Он будет жить в нем и делать вид, что у него слабая иммунная система или заразная смертельная болезнь, чтобы не контактировать с людьми. – Пока, – он говорит, выплывая из собственных мыслей. – Не танцуй до потери сознания. – А ты не думай слишком много. – Да, конечно, – Юнги закатывает глаза и наконец отворачивается, направляясь к двери. Он чувствует, как Хосок идет за ним, но он ничего не говорит, не оборачивается, просто открывает дверь. – Сладких снов, хен, – говорит Хосок, когда Юнги уже в холле. – Заткнись, – бормочет он в ответ, а потом добавляет: – Тебе тоже, – и морщится, когда Чон начинает смеяться. Дорога домой занимает пять минут, но по ощущениям целый час. Его тело кажется до невыносимого тяжелым от нехватки сна, и он уже точно знает, что не пойдет на работу. Поэтому его голову не покидает навязчивая мысль, что из-за простого нахождения на улице у него могут возникнуть проблемы. Как будто переходить дорогу – это что-то незаконное, и сейчас из кустов выпрыгнет Чонгук и скажет, что он уволен. На часах еще нет семи, и Сокджин еще не встал, когда Юнги приходит домой. Он идет к себе, снимает многочисленные слои одежды и меняет их на спортивки и майку. Он хочет просто упасть на мягкую кровать, закрыть глаза и проспать целую вечность, но неприятный запах изо рта не дает ему покоя, поэтому он идет в ванную и чистит зубы. Ему кажется, что Хосок именно тот тип людей, у которых всегда есть новая щетка в ящике для неожиданных гостей. Он смотрит в зеркало, щурится на свое отражение, понимая, что выглядит измученным. Его волосы растрепаны, глаза опухли, а на фоне черной майки он выглядит бледным. Не то чтобы он раньше не страдал бессонницей, просто ему кажется, что недавняя болезнь превратила его ежедневную усталость во что-то другое. Он широко раскрывает рот, высовывает язык, хлюпает по щекам. – Сладких снов, хен, – он передразнивает Хосока. – Что за херня вообще? Вернувшись в комнату, он залезает под одеяло и пишет какую-то непонятную отмазку своему начальнику, даже не вдумываясь, насколько правдоподобно она звучит. Потом выключает телефон и кидает его на пол. Четыре с половиной месяца до того, как он сможет официально брать больничный. Пофиг. Он все равно никогда не болеет. В комнате недостаточно темно, даже при плотно закрытых штор. Свет в ней напоминает старые голливудские черно-белые фильмы. Он прячется с головой под одеялом, которое до сих пор пахнет кондиционером для белья из дома, потому что он еще ни разу не стирал его. Наверное, постель Хосока пахнет так же, его подушка и одеяло пропитаны запахом солнечного Тэгу. Он закрывает глаза, устраивается поудобнее в своем коконе: сворачивается калачиком на боку, подложив руки под щеку. Делает глубокий вдох, выдох и засыпает. Он все еще лежит под одеялом, когда просыпается днем, чувствуя тошноту и растерянность. Ощущает себя наполовину разбитым, наполовину мертвым. Он уже привык к этому чувству, как и к пробуждению средь бела дня. Юнги моргает пару раз, чувствуя, как скользят ресницы и как сон тянет вниз уголки глаз. Потом садится, закутываясь в одеяло. В постели Хосока было бы теплее, думает, а потом со стоном встает. Его комната выглядит чужой, будто он приехал к Сокджину в гости. В Тэгу она была роднее, и он так много времени проводил там, что его брат называл ее его пещерой, а мама – гнездом. Что-то в ней не так. Он закатывает рукава по локоть и оглядывает комнату, пока его взгляд не останавливается на шкафу. Он начинает со своего гардероба, сваливает всю одежду с полок и вешалок на кровать. Майки, пальто, рваные на коленях джинсы – все летит туда. Поверх этого он вываливает содержимое ящиков для носков и нижнего белья, кладет шарфы на подушку, а все свои шапки кладет башенкой рядом. Было бы неплохо сделать перестановку, например, поставить письменный стол напротив окна. Может, если мебель будет стоять на своем месте, то ему станет комфортнее. Вместо этого он встряхивает одежду, выпрямляет воротники рубашек, а затем вешает их обратно, складывает майки и джинсы до тех пор, пока их кроя не становятся прямыми и ровными. Он никогда не любил гладить, может, настало время начать или, может, перестать носить одежду, которая выглядит лучше, если поваляется на полу несколько дней. Когда с одеждой покончено, он застилает кровать, а когда и с ней тоже, то переключается на свои музыкальные принадлежности. Сначала он выпутывает микрофон от клавиатуры, а затем клавиатуры от всего остального. Он совсем забыл про Хосока, Тэгу и Сеул где-то на минут сорок, а затем, когда опять ложится на кровать, думает обо всем сразу. От: Мин Юнги Отправлено: 16:03 думаешь, поможет, если он меня ударит? От: рэп монстр или какой-то хер с горы Отправлено: 16:17 Ну, если тебя это заводит… От: рэп монстр или какой-то хер с горы Отправлено: 16:17 Возможно? От: Мин Юнги Отправлено: 16:18 забей От: МинЮнги Отправлено: 16:19 скажешь что-нибудь хену и тебе конец От: рэп монстр или какой-то хер с горы Отправлено: 16:20 Господи, просто спроси его, можно тебя поцеловать, зачем всегда все усложнять От: МинЮнги Отправлено: 16:20 это говоришь мне ты? От: МинЮнги Отправлено: 16:20 ты, ким намджун? От: МинЮнги Отправлено: 16:21 как дела с джин-хеном? От: рэп монстр или какой-то хер с горы Отправлено: 16:24 Хорошо поговорили. Приходи в среду кое-что послушать Юнги швыряет телефон через всю комнату. Он даже не знает, какого ответа ждал. Да, позволь этому привлекательному незнакомцу шлепнуть тебя, это точно избавит тебя от странной тоски по дому, которую ты испытываешь из-за него. К черту. Он не может вспомнить, как люди вообще начинают встречаться. Его последние отношения были с Суран и длились два года. Они расстались восемнадцать месяцев назад, и он на девяносто процентов уверен, что она сделала первый шаг. Ему что, сейчас нужно позвонить ей и спросить, как это делается, а потом… А что потом? Бежать к Хосоку со своим ужасно неловким признанием? После того, как он признался Тэхену в своих чувствах, ему понадобилось несколько месяцев, чтобы перестать чувствовать неловкость после каждого зрительного контакта с ним. Он не переживет такого позора еще раз, особенно потому, что ему больше некуда сбегать. Юнги больше не знает, что может сделать с комнатой. Если так подумать, то она не кажется родной, потому что он здесь не так много времени, чтобы до конца осознать, что это его комната, а не номер в отеле. Он хмурится, когда осматривает ее: письменный стол, шкаф, телефон, валяющийся на полу. Просто спроси его: «Можно тебя поцеловать?» Сокджин вскружил голову Намджуну еще задолго до того, как они познакомились с Юнги, и с тех пор младший сохнет по нему, иногда решаясь на неловкий флирт под действием алкоголя. Юнги нужно найти друзей получше. Он идет в гостиную и находит там своего соседа, зависающего в своем ноутбуке. Когда Сокджин замечает его, он лишь поднимает одну бровь и молча встает, идет на кухню и ставит чайник. – Хен, я больше не буду пить это дерьмо, – говорит Юнги, плюхаясь на диван. –Мин Юнги, пятьсот вон в матерную банку, – кричит Сокджин голосом токсичной подружки. Юнги проводит вторую половину дня, слушая, как Сокджин зачитывает отрывки из своей книги, над которой работает. Иногда он просит совета, но по большей части читает сцены секса самым драматичным голосом на свете, пока не начинает задыхаться от смеха. Он –популярный автор на относительно небольшом рынке, и Юнги не фанат его книг, но ему нравится видеть, насколько счастлив Сокджин, когда пишет их. Как он радуется, когда чудной ребенок из какого-то крошечного захолустного городка пишет ему по электронной почте, что его книги помогли ему почувствовать себя менее одиноким. Наверное, это то же самое, когда он слышит, что кому-то нравится его музыка, думает Юнги. Беспорядок из чувств и эмоций на странице или в звуке, который может заставить кого-то почувствовать тоже самое. Они ужинают вдвоем, но Сокджин готовит столько, будто их семеро за столом. Он не спрашивает, почему Юнги не пошел на работу, просто молча накладывает ему еду. Мин хочет сказать ему, что он должен позвать Намджуна на свидание и что он хороший парень. Хочет сказать, что в скором времени приживется в Сеуле и что Ким – лучший сосед, он бы не хотел жить ни с кем другим. Вместо этого он говорит, какая еда вкусная, и Сокджин начинает светиться от комплимента, накладывая ему добавку. После ужина они смотрят свой сериал, и Сокджин ест манговое мороженое, потому что он ходячий желудок, а не человек. Юнги думает о своем телефоне на полу в комнате. – Как думаешь, эта херня существует в реальной жизни? – Юнги кивает в сторону экрана, где главные герои наконец-таки целуются, эффектно и желанно. – Поцелуи? Конечно, Юнги, они существуют за пределами телевизора. – Хен, я имею в виду… Типа признания в чувствах, как в сериалах. – Я думал, ты влюблен, – Сокджин с подозрением смотрит на него. – Только ни при каких обстоятельствах не признавайся своему прачечному парню, как это делают в сериалах. – Окей, – Юнги смотрит на экран опять, та парочка уже держится за руки и смотрит на огни большего города. Оба плачут. – Хорошо. – Почему ты так плох в этом? – Сокджин наклоняет голову и тыкает пушистым розовым носком в бедро Юнги. – Просто позови его на свидание, он скажет либо да, либо нет, и все на этом. – А что, если он откажется? Как… Как нам после этого остаться друзьями? – А как ты это сделал с Тэхени? – Переехал в Сеул. – Ой, закройся, ты уехал из Тэгу, потому что тебе там было нечем занять свою задницу. Юнги кивает, потом пожимает плечами. По большей части это правда, он и Тэхен смогли вернуть свои отношения на прежний уровень где-то на девяносто девять процентов. Ким каждый день присылает ему какие-то дурацкие фотографии, в роде бездомного кота или очередной уродливой вещицы от Гуччи, которую он собирается купить, когда разбогатеет. Юнги переехал, потому что Тэгу убивал его, там он чувствовал себя застывшим на месте, пока весь мир продолжал жить без него. Сейчас он чувствует тоже самое, только уже в Сеуле. – Я даже не знаю, хочу ли с ним встречаться, – Юнги вздыхает, потягиваясь. – Он немного странный. – Ты хочешь, – уверено говорит Сокджин. – Я слышал твою музыку. – Почему все говорят о ней, будто там есть какой-то смысл? – В ней есть смысл, а ты этого не видишь, потому что у тебя эмоциональный запор. – Нет у меня никакого запора! Я просто… Разборчивый. – Юнги, нет, – он нежно улыбается. – Ты любишь всех, просто не хочешь этого признавать. Скажи хотя бы, как он выглядит? Как его зовут? – Чон Хосок. У него… У него раньше были розовые волосы, сейчас он блондин… По большей части. Он много улыбается. –О господи, –Сокджин неожиданно выглядит жутко довольным, отчего Юнги становится страшно. – Только не говори это, – он предупреждает, агрессивно вжимая себя в спинку дивана. – Нет, серьезно, я… – Если ты собираешься сказать, что знаешь его, то я сожгу все твои плюшевые игрушки. – Не то чтобы я его знаю, но он дружит с Чонгуком. Он же танцор, не так ли? Они танцуют вместе. Я видел его всего раз, и он угостил меня вишневой тарталеткой, поэтому… Я, конечно же, одобряю, – он смеется, немного пискляво и радостно, пока Юнги хочет залезть под диван и больше никогда оттуда не вылезать. – Ты хочешь сказать, что он не плод моего воображения. –Не-а, он точно существует. Когда серия заканчивается, Сокджин убегает к себе, пока Юнги идет мыть посуду. Он яростно трет ее, отмывая до блеска, а затем аккуратно ставит сушиться. После этого его пальцы бледны, как поганки, а подушечки сморщены, поэтому он идет в душ, где плавится под горячими струями, превращая себя в пар. В своей комнате он сворачивается калачиком в углу кровати. Когда он был младше, он так крепко сжимался во сне, что просыпался с затекшими конечностями, и ему приходилась разминать ноги прежде, чем встать. К счастью, он больше так не делает, конечно, за некоторым исключением, когда, например, ему хочется почувствовать себя маленьким комочком, потому что так тепло и удобно. Он прижимается лбом к костяшкам на пальцах. Его телефон все еще лежит на полу. Он думает, что у него стоит будильник на утро. Он надеется на это. Ему все равно.