Красно-оранжевый

Они стояли на стене, глядя на покидающих Эдемский сад людей, когда внезапно полил дождь. Бакуго вздрогнул от прохладных капель – и тут же над ним раскрылось белое крыло. Он покосился на его обладателя. Ангел почувствовал его взгляд и улыбнулся так ярко, словно хотел заменить скрывшееся за тучами солнце. У него были ярко-красные глаза, такого же, как и у него оттенка – цвета пламени в самых глубоких подземных трещинах – и острые зубы. Чёрные волосы свисали до самых плеч, резко контрастируя с белизной одеяний. Бакуго скривил губы и отвернулся. – Знаешь, из нас двоих больше всего на демона похож ты. Ангел не обиделся. – Не всем же быть миловидными и белокурыми, – кончики его перьев мягко скользнули по его встрёпанной макушке. Бакуго раздражённо оттолкнул их, не спеша, впрочем, выбираться из-под них полностью – дождь, это новоявленное изобретение создательницы, его раздражал куда больше, чем назойливое пернатое. Ангел вздохнул. – Как думаешь, – с сомнением протянул он, глядя, как покинувшие Эдемский сад люди подаренным им мечом убивают льва, – мы не ошиблись? – Я – нет, – лениво отозвался Бакуго. – Ты – да. – В тебе говорит гордыня или самомнение? – Здравый смысл, – отрезал Бакуго. Ангел замолчал. Они стояли под дождём, который всё никак не хотел прекращаться. За спиной тихо шелестел мокрой листвой Эдемский сад. Влажно пахло тёплой землёй. – Точно, ты же уже представился, – спохватился ангел. – Я Киришима. Страж Восточных ворот. Бакуго зевнул и поморщился. Его напрягала поверхность, всё равно слишком просторная, светлая и тёплая – даже во время дождя, по-прежнему злил сам дождь и досаждал не в меру дружелюбный ангел. Хотелось обратно под землю. В конце концов, вряд ли был смысл здесь задерживаться. Свою роль он выполнил с блеском. Иного, впрочем, и быть не могло. – Мне неинтересно, – сказал Бакуго. – Ни к чему знать имя врага, с которым, к тому же, я больше никогда не встречусь. Ангел засмеялся – ещё более солнечно, чем улыбался до этого. Мягкое тепло, совсем не похожее на жар адова пламени, словно волной прокатилось по телу Бакуго и замерло в центре груди. Чуть слева. – Всё равно, – сказал ангел и встряхнул крыльями, раздражающе осторожно смахивая с них капли – так, чтобы не попало на его лицо. Надо же, дождь закончился, а он и не заметил. – После того, что мы сегодня вместе сделали, это было не лишним. – Забыть всё, что тут происходило? Ангел укоризненно качнул головой. – Представиться друг другу. Бакуго пожал плечами и, взмахнув рукой, открыл в земле трещину, из которой тут же повалил дым. Он с удовольствие вдохнул его полной грудью. Вот она, родная ртуть и сера – не то что воздух на поверхности, от чистоты которого выедало лёгкие. – Я бы предпочёл забыть, – бросил он через плечо и шагнул вниз.

* * *

По гладкой, глянцевой поверхности, в которой отражаются стоящие вдоль набережной фонари, внезапно разбегаются круги. Потом ещё раз. И ещё. Бакуго смотрит на реку слишком долго, погружённый не то в мысли, не то в воспоминания, и не понимает даже, что начинает идти дождь. Крупные холодные капли падают ему на лоб – он вздрагивает, стирая их, и вертит головой в поисках какого-нибудь укрытия – или людей вокруг, если их нет, можно и телепортировать, когда над ним с тихим шелестом раскрывается большой чёрный зонт. Киришима стоит рядом и улыбается. – Знал, что найду тебя здесь. Бакуго раздражённо вырывает ручку зонта у него из рук и, недовольно покосившись, подвигается, освобождая место. Киришима качает головой. – Не стоит, – он поднимает лицо к серому небу и с явным удовольствием жмурится, чувствуя кожей прохладные капли. – Люблю дождь ещё с тех пор. Бакуго окидывает его внимательным взглядом. – Прошло шесть тысяч лет, а ты по-прежнему выглядишь бо́льшим демоном, чем многие из нас. Киришима проводит ладонью по ярко-красным, встопорщенным волосам и зубасто усмехается, оглядывая, в свою очередь, Бакуго. Взгляд его скользит по рваным джинсам, футболке с черепом и чёрной подводке вокруг глаз. – Зато ты больше не тот миловидный, хотя и по-прежнему белокурый мальчик. Бакуго показывает ему средний палец – на запястье звенят браслеты – и отворачивается. Киришима осторожно кладёт руку ему на плечо. – Пойдём? Надо поговорить. Бакуго медлит, затем отрывисто кивает – и яркая вспышка закручивает их в тут же исчезнувшую в пространстве спираль.

* * *

Они перемещаются в квартиру Бакуго. Пока Бакуго встряхивает зонтик и кладёт его на специальную подставку – он ненавидит беспорядок, несмотря на свою демоническую сущность – Киришима устремляется куда-то вглубь комнат. Почти сразу слышится его воркование. – Мои хорошие, скучали по мне? Конечно, скучали, этот изверг только и может, что орать и кидаться лейкой, нет бы приласкать и погладить эти восхитительные листики – вы посмотрите только, какой великолепный цвет! – Хватит баловать мои растения, – бурчит Бакуго, заглядывая в комнату. – Они после тебя капризничают и растут плохо. Киришима только отмахивается, ласково почёсывая – иначе и не скажешь – раскидистые листья фикуса, который, казалось, специально склонился, подставляясь под его пальцы. Не то чтобы Бакуго его понимал, но. – Киришима, – произносит он с нажимом. Киришима бросает на него полный укоризны взгляд, от которого Бакуго привычно отмахивается ещё на подлёте. – Неужели нельзя быть с растениями мягче? – Нет, – отрезает Бакуго. – Будешь с ними мягче, они и сами размякнут. Киришима озорно улыбается. – Ты же не размяк. – Я демон, – гордо расправляет Бакуго плечи. – На меня ваши ангельские хренотени не действуют. Пошёл давай, – он хватает Киришиму за запястье и тянет из комнаты. – Тебе забава, а мне в два раза больше орать на них в следующий раз, когда листья снова посмеют завянуть. – От твоего голоса вянут не только листья, но и уши, так что тут ничего удивительного. – Уж кто бы говорил, мистер «я-пел-в-семидесятые-на-улице-и-мне-платили-только-чтобы-я-замолчал». Киришима фыркает – и, вырвавшись из его рук, сам прижимает его к стене. Красные глаза – точно такие же, как у него самого – с совершенно не свойственным ангелам лукавством скользят по его лицу и останавливаются на губах. Киришима наклоняется ниже, обдавая их тёплым, пахнущим яблоком дыханием. Бакуго приподнимает брови. – Опять соблазняешь меня, ангел? Его губы так близко, что он почти касается их, когда произносит эти слова. Киришима беззаботно пожимает плечами. – Сам же говоришь, что я больше похож на демона. На вкус его губы не как яблоко. Его губы – как сами небеса, как пронизанный солнечным светом Эдем, как чистейший прозрачный воздух, который вспарывают два мощных белых крыла. Каждый раз, когда он их касается, Бакуго кажется, что он никогда не падал. Что он снова – там. В раю. Киришима как-то раз признался ему, что при поцелуях ему самому кажется, что он сгорает заживо. Интересно, это такая их особенность – как ангела и демона? Результат слияния противоположностей? Или тут что-то ещё? И спросить-то некого – вряд ли найдётся ещё одна такая пара, а задавать вопросы непосредственному начальству бесполезно – не потому что чревато, на это в общем-то плевать – потому что просто не поймут. Да и куда им, замшелым, понять, каково это – когда ты возносишься к недоступным ранее небесам ради ангела, когда он сам падает из-за тебя в ад. Когда они отстраняются, глаза у Киришимы светятся таким ярким светом, что Бакуго становится больно. И тепло. В центре груди. Чуть слева. – О чём ты хотел поговорить? – не давая себе отвлечься, спрашивает он. Зрачки в красных глазах вздрагивают, и Киришима отходит в сторону. – Апокалипсис, – сообщает он, глубоко вздохнув. – Как насчёт предотвратить его? Бакуго закатывает глаза. – Мне это неинтересно. – Так же, как было неинтересно моё имя? – звучит ироничное в ответ. Да уж, за сотни лет рядом с ним Киришима успел подхватить кое-какие привычки. Бакуго даже думать не собирается, какие тогда привычки подхватил он сам. Он закидывает руки за голову и идёт в кабинет. Распахивает с ноги дверь, опускается на диван, закидывает на подлокотник скрещённые ноги и с удовольствием вытягивается на мягкой коже. Киришима присаживается на тот же подлокотник, опираясь на руку. – Так вот. Апокалипсис, – его не так-то просто сбить с мысли – Не имею ничего против, если ад воцарится ещё и на Земле, – равнодушно сообщает ему Бакуго. – Под землёй уже маловато места, надо расширять территории. К тому же смертные успели за эти столетия испортить воздух достаточно, чтобы нам можно было тут комфортно находиться. – Ты же понимаешь, что кто бы ни воцарится на этой самой территории, от привычной нам Земли он не оставит даже воспоминания? – Превратности захваченных земель, – пожимает Бакуго плечами. – Ни магазинов. Ни кинотеатров. Ни мексиканских кафешек с твоей любимой острой едой, которая выжигает рот до самого желудка. Ни лавок с новейшим снаряжением для похода в горы – ведь даже гор не останется, потому что всё сравняют с землёй. Если хоть земля уцелеет. Киришима вдруг резко наклоняется к нему – Бакуго едва давит в себе желание вжаться сильнее в кожаные подушки. – И никаких поцелуев со мной, – вкрадчивым шёпотом добавляет он. Брови Бакуго взлетают к светлой чёлке. – Считаешь это аргументом? – Да. Бакуго не уверен даже, кого больше стоит ненавидеть – Киришиму за такую уверенность в голосе или самого себя – за то, что он эту самую уверенность ему в голос вложил. – А я так не считаю. Киришима наклоняется ниже, снова обдавая его губы своим дыханием. Медленно ведёт головой из стороны в сторону – его губы слегка цепляют губы Бакуго, до странности нежно и едва ощутимо. И так и замирает – тенью прикосновения. Они смотрят друг другу в глаза. На лице Киришимы всё ещё блестят капли дождя. И когда Бакуго, не выдержав, тянется навстречу – Киришима отстраняется. Снова садится, глядя на него с невинной улыбкой, в которой нет ну совершенно ничего ангельского – и дело не в мелькнувших за раздвинувшимися губами острых зубах. – Хочешь целоваться? – Нет, – рычит Бакуго, раздражённо принимая сидячее положение. Киришима смеётся, поднимаясь на ноги. – Тогда пойдём спасать мир! Он буквально вылетает через распахнутую дверь. Бакуго с длинным глухим стоном трёт виски и всё ещё горячо ноющие губы. Он ненавидит этого ангела так сильно. Почти так же сильно, как и любит.