Красно-оранжевый

От волос Киришимы пахнет апельсинами. Сочно, насыщенно, терпко – одновременно горько и сладко. Всякий раз, когда Киришима рядом, хочется зарыться в них носом, закрыть глаза и дышать. А Киришима рядом всё время. Расписание в этом году составили так, что почти все совместные уроки у шестого курса Гриффиндора были с Пуффендуем – лишь руны и нумерология была с Когтевраном, но на них Киришима всё равно не ходил. Даже на завтраках он порой садится за стол Гриффиндора, игнорируя укоризненные взгляды старост. Бакуго давно уже привык, что он где-то рядом с ним – ещё со второго курса, когда к нему после занятий в дуэльном клубе подошёл темноволосый пуффендуец с восторженно блестящими глазами и попросил научить его нескольким заклинаниям, которыми он, по его словам, только что «так круто расшвырял здесь всех». В красный цвет Киришима перекрашивается через год, едва не доведя их профессора зельеварения до заикания настойчивыми расспросами о свойствах окрашивающих зелий и продолжительности их действия. А то, что его волосы пахнут апельсином, Бакуго начал замечать только сейчас. – Ой, Бакуго, – Киришима тянется к нему, тыча кончиком пера в учебник. – Объясни, пожалуйста, я эти формулы по трансфигурации так и не понял. Бакуго с раздражённым вздохом заглядывает ему через плечо. – Тебе эти твои зелья заодно все мозги выели? – взрывается он спустя секунду. – Это же уровень первого курса! Из-за стеллажей с книгами доносится предупреждающее покашливание библиотекарши, и Бакуго нехотя понижает голос. Киришима улыбается без тени смущения – хотя бы ради приличия начал бы уже смущаться своей тупости, Мерлин – и привычно придвигается к нему ближе, внимательно слушая его разъяснения. Его волосы слегка касаются его щеки, и Бакуго против воли почти делает глубокий вдох. Апельсины.

* * *

На тренировке Киришима получает бладжером в затылок, слетает с метлы и не сворачивает себе шею только потому, что его успевает за мантию поймать Каминари. Поймать – и тут же уронить снова, так что хотя шею он себе и не сворачивает, но сотрясение и пару переломов всё же зарабатывает. Бакуго приходит в больничное крыло, сверлит взглядом чучело из бинтов, посреди которых расстроенно торчат два красных глаза, запускает ему в лоб шоколадной лягушкой, и пока Киришима пытается оторопело проморгаться, вываливает остальные на кровать и уходит, грозясь вернуться вместе с конспектами – угроза страшная и нестрашная одновременно – хотя его конспекты не в состоянии понять никто из курса, но Киришиме это странным образом удаётся. Даже сквозь стойкий запах костероста и обезболивающих зелий пробиваются апельсиновые нотки.

* * *

Сегодня Киришимы нет рядом с ним на зельях – и не будет в ближайшие два-три дня, Чиё выразилась однозначно – но Бакуго всё равно дёргает носом и оглядывается. Ему кажется, что весь кабинет пропитан апельсинами. И – что ещё более странно – резковатым запахом волшебного геля для волос, которым Киришима упорно цементирует свои красные лохмы. Он даже к мантии принюхивается, мало ли, вдруг осталось что с недавнего вечера, когда Киришима задремал у него на плече – и всё равно, что после этого он со злости пять раз прошёлся по мантии сдвоенным Очищающим заклятьем. Но нет. Действительно странно. – Эй, Деку, – зовёт он негромко сидящего за соседней партой Мидорию, сосредоточенно листавшего учебник. Тот поднимает голову. – Тебе чем-нибудь странным пахнет в кабинете? Мидория недоумённо хмурит брови. – Это кабинет зельеварения, Каччан. Было бы странно, если бы здесь не пахло чем-нибудь. Бакуго недовольно цыкает и отворачивается. Придурок, что с него возьмёшь. – Хотя на самом деле, – произносит вдруг Мидория, и щёки его внезапно розовеют. Бакуго смотрит на него как на долбанутого – хотя почему это «как»? – здесь очень пахнет зелёным чаем. – Зелёным... чаем? Мидория кивает и улыбается чему-то. Бесит. – Чаем. Мятой немного. И игусой. Ну, знаешь – для татами который. У Бакуго дёргается глаз. Но прежде чем он успевает протянуть руку и макнуть Мидорию головой в стоящий у него на парте котёл с приготовленной ещё на прошлом уроке основой для сегодняшнего зелья – за то, что, как и обычно, несёт всякую херню, профессор Эктоплазм громко кашляет, призывая их всех к тишине, и взмахом палочки левитирует на пустую парту в центре несколько больших котлов. Средний из них не накрыт крышкой, и его содержимое перламутрово переливается в свете свечей. Пар над ним сворачивается в спирали. От внезапного узнавания у Бакуго скручивает живот. – Итак, – Эктоплазм снова взмахивает палочкой, и кусок мела послушно зависает в воздухе возле доски, быстро выводя названия зелий. – Кто мне скажет, что за зелья мы будем проходить с вами сегодня? – Приворотные, сэр! – весело выкрикивает с места Мина. Класс негромко пересмеивается. Кто-то хихикает. Эктоплазм кивает. – Хорошо. А может мне кто назвать, – он указывает палочкой на парту, и с оставшихся котлов тоже пропадают крышки, – какое конкретно из написанных зелий находится в каждом котле? Он поднимает кого-то из Пуффендуя, но Бакуго не слушает, что ему там лепечут в ответ. Все эти зелья он может с лёгкостью называть и сам. Особенно то, что в центре – с перламутровым блеском и характерными спиралями. И запахом, особенным для каждого человека – в зависимости от того, чем пахнет то, что ему нравится. Или кто. Он переводит взгляд на доску. Там, среди Целующегося эликсира и Бедового бальзама, почти особняком стоит одно слово. Амортенция.

* * *

После ужина он снова поднимается в больничное крыло, сжимая в руках конспекты. Киришима тихо дремлет, полусидя на подушках, но, услышав стук закрывшейся двери, открывает глаза. И тут улыбается, увидев его. На голове у него уже нет бинтов, только небольшая повязка поперёк лба. – Йо, бро. Как день? – Средней паршивости, – отвечает Бакуго, опускаясь на стул для посетителей и нагло забрасывая ноги на кровать. Киришима поджимает свои ноги, освобождая ему место, и весело щурится. – Это потому что меня рядом не было, да? – Завали. Киришима смеётся. – Да ладно тебе, я и так знаю, что раскрашиваю в яркие цвета твои серые школьные будни. – Раскрашиваешь? У меня, может быть, впервые за столько лет завтрак прошёл нормально, никто не чавкал беконом над ухом. – Тогда завтра утром, когда мне принесут завтрак, я постараюсь чавкать так громко, чтобы было слышно и в Большом зале. Может быть, твой день тогда пройдёт совсем не паршиво. Бакуго с рычанием кидает в него подушкой. Киришима перехватывает её самым наглым образом и подкладывает себе под голову, невозмутимо складывая на животе руки. Бесит. Лежит тут, пахнет апельсинами на всё больничное крыло, улыбается и бесит неимоверно просто. Бакуго тянется за второй подушкой. Киришима перехватывает и её. – Может, одеялом лучше кинешь? – предлагает он, трамбуя трофейную подушку кулаками. – Я не против лишнего, здесь по ночам прохладно, а колдовать мне пока нельзя. Да и вставать тоже, сразу сигнальные чары взвоют. Одеялом Бакуго пытается его придушить. Киришима барахтается, накрытый им с головой, и глухо хохочет, пытаясь ухватиться сжимающие его руки и хоть как-то выбраться. И не боится ни капли. Бесит. И – восхищает немного. Если его Амортенция и должна пахнуть каким-то человеком – то только таким. Из-под одеяла наконец появляется красная макушка со сползшей на переносицу повязкой. Лоб и щёки у Киришимы такие румяные, что почти сливаются с волосами, и он чуть задыхается от смеха. Бакуго смотрит на его повязку. – Когда там Чиё тебя отпустит? В красных глазах снова разгораются едва было потухшие смешинки. – А что, уже соскучился? Бакуго демонстративно сжимает руки на его шее. Киришима поднимает вверх ладони, демонстрируя безоговорочную капитуляцию. – Ладно-ладно. Больше не буду. Просто сам соскучился, вот и всё, – и улыбается так обезоруживающе, что у Бакуго сами собой, дрогнув, разжимаются пальцы. И кто ещё перед кем капитулировал? Он глубоко вдыхает. Апельсины, апельсины, апельсины. – Соскучился? – выгибает Бакуго бровь. Киришима, улыбаясь, кивает. Бакуго упирается одним коленом в кровать и наклоняется так близко, что может коснуться повязки кончиком носа, если захочет. Его запястья он снова прижимает к кровати. Глаза у Киришимы расширяются. – Бро? – осторожно зовёт он. Бакуго раздражённо дёргает верхней губой. – Перестань меня так называть. – Бакубро? – Нет. – Бакуго? Бакуго качает головой. В красных глазах мелькает недоумение. – А как же тогда? Бакуго усмехается – и наклоняется ещё ближе. И ниже. – Кацуки.

***

...Спустя какое-то время он отпускает всё-таки его запястья, чтобы притянуть его к себе, и руки Киришимы сразу же обвивают его за шею. И даже притягивать его не надо – он льнёт к нему сам. Но Бакуго всё равно притягивает.

* * *

От волос Киришимы пахнет апельсинами. Сочно, насыщенно, терпко – одновременно горько и сладко. Всякий раз, когда Киришима оказывается рядом, Бакуго зарывается в них носом, закрывает глаза и дышит. И радуется в глубине души, что в этих красных лохмах так удобно ещё и прятать то и дело лезущую на губы улыбку.