Красно-оранжевый

Бакуго не успевает. Он слышит сдавленный голос Киришимы, зовущего его по имени, из соседнего крыла здания, но не может даже с места сдвинуться, не то что рвануть на помощь – вокруг него по меньшей мере человек пятнадцать, и даже ему потребуется хотя бы несколько секунд, чтобы гарантированно обездвижить всех. Несколько секунд растягиваются до полноценной минуты. Возможно, он даже несколько увлекается. Когда последний из противников безвольной тушкой отлетает к стене и падает на пол, не подавая признаков движения, Бакуго бежит туда, откуда доносился голос. Голос доносился больше минуты назад, а после не было ни единого звука, ни единого, и это поселяет в его сердце червячок беспокойства. Бакуго кажется, что этот червячок сжирает всё сердце целиком и одним махом, когда он вбегает в помещение и видит лежащего на полу, залитого кровью Киришиму, на которого всем телом навалился злодей. В следующую секунду Киришима поворачивает к нему голову. Рот, подбородок, шея – всё измазано в крови, но пугает не это – пугают глаза. Огромные, почти потерявшие радужку в расширившихся зрачках и странно пустые. Застывшие, словно засохшая кровь – и такого же грязного, побуревшего цвета. Киришима видит его – на его лице что-то дёргается – и неловко, плечом, сбрасывает злодея с себя. Тот валится на пол, широко раскинув руки. Бакуго едва не делает шаг назад. У злодея разорвано горло – так, что сквозь рану виднеются разгрызенные остатки трахеи. Из артерий всё ещё вялыми толчками сочится кровь. Киришима, давясь, кашляет и сплёвывает на пол. Кровью.

* * *

– Сам не знаю, как произошло. Киришима сидит, завернувшись в плед, и жадно пьёт уже четвёртую кружку кофе. И даже не морщится, хотя кофе не любил никогда – а тем более с таким количеством добавок и пряностей, которые бухнула туда Мина. Бакуго не уверен, что хотя бы половина из них пригодна для использования в кофе, зато такая бурда здорово отбивает привкус крови – хотя бы тем, что наверняка выжигает к чёртовой матери все вкусовые рецепторы на языке. Мина с выражением бесконечного сочувствия на лице сжимает его свободную руку. – Не хочешь – не рассказывай, – подаёт голос Каминари. Он был на задании вместе с ними и до сих пор не вернул себе нормальный цвет лица после того, как вбежал в ту комнату через десять минут после Бакуго. Киришима качает головой. – Нет, я... Я... Я, правда, сам не знаю, – он крепче вцепляется в кружку, а Мина крепче сжимает его руку. – У него была причуда усиления, банальная, но мощная, он придавил меня к полу и просто хотел задавить, а я настолько вымотался, что не смог даже обычное укрепление активировать, не говоря уже о Несокрушимом, и... – он делает несколько жадных глотков, пряча за кружкой лицо. – Я даже попытался позвать кого-то из ребят на помощь, но он сдавил мне горло, и когда я попытался вырваться, я рванулся вперёд, и... – он поджимает губы в странном подобии улыбки. – Фэтгам сказал, что это был просто рефлекс. Кружка, к счастью, уже пустая, лопается у него в ладони. Киришима смотрит на неё. Пальцы у него дрожат. Каминари обхватывает его за плечи, бормоча какую-то успокаивающую чушь. Спустя секунду к нему присоединяется Серо, обнимая их обоих сверху. Мина кладёт голову ему на колени. Бакуго стоит, привалившись плечом к стене. Киришима на него так и не смотрит.

* * *

– А вот и я! – Каминари бедром отодвигает стул, балансируя с двумя загруженными тарелками подносами в руках. Один из них угрожающе кренится – Серо, почти не глядя, придерживает его лентой. Всё, как обычно, впрочем. – О, спасибо, Серо. Разбирайте, народ. Все тянутся к своим тарелкам. Киришима притягивает к себе свою – неизменное мясо со скромной лужицей подливы сверху и веточкой зелени – его единственная уступка бесконечным воплям Бакуго есть больше овощей – и внезапно бледнеет. Даже нет. Бакуго впервые в жизни видит, как человек буквально зеленеет. Он смотрит на свою тарелку остановившимся взглядом, и горло у него дёргается будто в судороге. Челюсти сжимаются так, что вздуваются желваки. Бакуго кажется, что ещё одна секунда – и Киришиму вырвет прямо в тарелку, и он резко выхватывает её у него из-под носа. Киришима вздрагивает и поднимает на Бакуго глаза. Потемневшую радужку опять закрыл чёрный расширившийся зрачок. – Задолбал, – рычит Бакуго. – Сплошное мясо, утром, днём и вечером, хоть бы салат положил для приличия. Ешь, – он толкает к нему свою собственную тарелку. – Вот это – нормальный сбалансированный завтрак, а это, – он швыряет тарелку с мясом в ближайшую урну, – дерьмо. Раз не понимаешь по-хорошему, то будет так. Пока все удивлённо таращатся на него, Киришима вдруг улыбается краем рта. – Заботливый Бакуго. Как мило. – Сейчас макну тебя мордой в тарелку, ещё не так мило будет. Киришима ворошит палочками содержимое его тарелки – тот самый салат, яйца, горстка риса сбоку. И никакого мяса. – Спасибо, – он улыбается снова, уже более естественно. – Наверное, ты прав, надо менять привычки. Бакуго фыркает, забирая с подноса Мины йогурт. – Я всегда прав, придурок.

* * *

Киришима реально меняет привычки. Налегает на каши и овощи даже в обед, полностью отказывается от мяса, снова начинает пить кофе, если, конечно, всё ту же дикую смесь кофе, сливок и специй можно ещё так называть – Бакуго действительно подозревает, что он на самом деле пытается сжечь себе язык, чтобы не чувствовать больше вкуса. Наверное, потому что никто, кроме него, не замечает, как меняется теперь его лицо, когда он смотрит даже на банальную пиццу с пепперони. Когда на тренировке Сато со всей дури заезжает ему по зубам и разбивает к чертям губу, Киришима даже внимания не обращает, лишь промокает затекающую в рот кровь рукавом и продолжает сражаться, а потом Бакуго стоит у дверей в уборную и слушает, как его мучительно выворачивает наизнанку. – Вы же его лечили, когда его привезли с задания, какого хера с ним происходит?! Исцеляющая Девочка раздражающе благожелательно смотрит на то, как он пинком открывает двери её кабинета. – Тебе сока? Молока? Огнетушителя, Бакуго-кун? Бакуго хочет бросить в неё стулом, но пересиливает себя и вместо этого тяжело на него опускается, подбирая под себя одну ногу. – Что с Киришимой? – спрашивает он в упор. Исцеляющая Девочка складывает руки на столе. – Он ко мне не обращался. А с ним что-то не так? Бакуго с рычанием наклоняется вперёд, сцепляя пальцы в замок. – Он странно себя ведёт после того случая. Слишком странно, и это действует на нервы. Вы или проморгали у него сотрясение, или лечили его недостаточно тщательно, так что я требую объяснений. – Киришима-кун не пострадал – физически – во время своего предыдущего задания. Если не считать нескольких синяков, но тут даже причуда не потребовалась, только время. – Тогда какого чёрта!.. – начинает Бакуго и осекается. – Стоп. Вы сказали – физически? – переспрашивает он, хмурясь. – Физически, – не менее благожелательно улыбается Девочка. Бакуго сжимает челюсти. – Поясняйте. – А разве что-то непонятно? Есть раны внешние, Бакуго-кун, и раны внутренние, – Девочка разводит в разные стороны сложенные ковшиком ладони. – И если внешние залечить не составляет в большинстве своём труда, то с внутренними сложнее. Парой поцелуев тут не поможешь, – она внезапно легко улыбается, – правда, конечно, это смотря кто и кого будет целовать... Бакуго чувствует, как загораются у него щёки, и крепче стискивает зубы. – Так что с Киришимой? – цедит он. – Что ещё за внутренние раны, он, чёрт возьми, спасся сам и спас с полсотни людей в том здании, задержав того психа, он выполнил свой долг и не сдох в процессе, что вообще может быть не так? Исцеляющая Девочка оскорбительно небрежно пожимает плечами. – Спроси у него сам. Бакуго не бросает всё же в неё стулом, зато захлопывает двери так, что дрожат стены.

* * *

Час спустя он заходит к Киришиме в комнату со стопкой тетрадей и парой пачек чипсов под мышкой. – Держи, – швыряет Бакуго ему один из них. – С беконом. По лицу Киришимы пробегает похожая на судорогу тень. Он кивает в сторону оставшегося. – Я лучше буду с сыром, если ты не против. ...Наверное, следует быть с ним чуть мягче и внимательнее, беря во внимание непонятные внутренние раны, скорее всего являющиеся пропущенным сотрясением, за которое никто не хотел брать ответственность, но как же Бакуго задолбался. Тетради летят в стену. Чипсы – туда же. Бакуго шагает к столу и сгребает воротник футболки Киришимы в кулак. – Что с тобой творится, а? – шипит он, хорошенько его встряхивая. Может, мозги встанут на место. Киришима моргает. – Со мной? – Нет, блять, со мной. – Я... – Молчать! – Бакуго встряхивает его ещё раз. – Ты не жрёшь своё любимое мясо, ты перешёл на здоровую пищу, тебя тошнит в сортире после тренировок, чёрт возьми, ты бегаешь блевать даже от запаха мясного супа, в котором мяса вообще-то даже на грамм нет – будь я Каминари, я бы шутил насчёт беременности, но я не этот электродурень, поэтому спрашиваю – что с тобой творится? Что такого случилось во время того треклятого задания, раз ты съехал с катушек? Ты спас людей, ты спас себя, ты обезвредил злодея... – И перегрыз живому человеку горло, – негромко добавляет Киришима. Бакуго отпускает его воротник. – У тебя не было выбора, – хмуро говорит он. – Может и был, а я просто не захотел его увидеть и предпочёл вцепиться во врага зубами, – Киришима судорожно сглатывает. Одна ладонь дёргается ко рту, словно желая стереть несуществующие уже следы крови. – Зубами. В человека. Его кровь хлестала мне в глотку, он хрипел и пытался выбраться, а я всё сильнее сжимал челюсть, пока не почувствовал, как он обмяк и сполз вниз. А у меня во рту остался кусок его горла, – он поднимает на Бакуго лихорадочно блестящие глаза. – Я его даже выплюнуть смог не сразу, он в зубах застрял. Он снова сглатывает, прогоняя тошноту. – Я загрыз человека, Бакуго. И будь он хоть трижды злодеем, разве я могу теперь сказать, что отличаюсь от него? – Ты дебил, – сообщает Бакуго ему спустя пару минут молчания. Киришима хмыкает. – Нет. – Я не спрашиваю, я констатирую. Ты дебил, – Бакуго обхватывает его подбородок пальцами, заставляя снова посмотреть на себя. – Мы должны спасать людям жизни и спасаться сами – иначе наша работа не имеет смысла. Мы должны цепляться за жизнь что есть сил – и если приходится цепляться зубами, значит, так должно быть. Ты изматываешь себя смертью того отброса, но скажи – кому было бы легче, сдайся ты тогда и позволь себя придушить. Кому? Киришима пожимает плечами. – Мне? Пальцы Бакуго впиваются в его подбородок. Глаза у Киришимы снова потускневшие, больные и надрывные, смотрят совсем устало – и безнадёжно почти. Нет, он всё-таки прав, как и обычно. Да и бабка Чиё права – его не вылечили, его внутреннюю рану не долечили. Внутри осталось что-то, застряло, как осколок при взрыве, вокруг которого со временем собирается гной, который нарывает, воспаляется и болит всё время тупой, не проходящей болью. А гной надо выпустить. Иначе всё пропало. Большой палец с неожиданной осторожностью скользит по бледной щеке. Киришима хмурится. Бакуго вдруг задаётся вопросом, а плакал ли Киришима хоть раз с того дня. Мысль только мелькает в голове, не успевая оформиться – а он уже тянет Киришиму к кровати. Заставляет опуститься на покрывало и, не давая времени передумать – ни ему, ни себе – притягивает к себе в объятия, пряча его лицо у себя на груди. – Плачь, – командует он. Киришима недоумённо кряхтит, пытаясь выбраться из его захвата. Бакуго крепче сцепляет руки. – Плачь, я сказал. – Бакуго, я без понятия, что ты та... – Слушай, – Бакуго кладёт ладонь ему на спину, и Киришима внезапно затихает. – Ты ведь сильный. Ты охренеть какой сильный, сильнее почти всякого, кого я знаю. Ты силён и как герой, и как человек. И, – он переводит дыхание, собираясь с мыслями, – я уверен, что ты никогда не плакал. По крайней мере, с тех пор, как поступил сюда – это ведь наверняка не соответствует всей твоей мужественной лабуде – мужчины не плачут и прочая хрень, да? Киришима молчит, только дышит всё чаще ему в грудь. – Но невозможно всегда быть сильным, – Бакуго жмурится. Слова, которые он говорил сам себе через силу когда-то, сейчас срываются с губ с поразительной лёгкостью. – Так не бывает. Каждый имеет право на свою минуту слабости. Это не сделает его менее мужчиной. Или менее героем. Киришима слабо вздрагивает в его руках. – Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что тебе плохо. Но перестань, чёрт возьми, держать это в себе – будет только хуже. Вскрой это. Выпусти. Выплесни. Позволь себе быть слабым, – Бакуго наклоняется к его уху и почти неслышно произносит: – Рядом со мной ведь можно. Дрожащий Киришима вцепляется в него так, что сводит плечи и хрипло, надсадно стонет, почти кричит, вжимаясь в него всем телом. Футболка у Бакуго на груди пропитывается горячими каплями. Бакуго осторожно гладит его по спине, пока всхлипывания не прекращаются. – Извини, что не спас тогда, – тихо говорит он. – Ты спас меня сейчас, – хрипло отзывается Киришима. Бакуго, не удержавшись, хмыкает. – Я же герой. Киришима тихо смеётся, и от этого звука у Бакуго внутри наконец становится легче. Выздоровление, конечно, ещё далеко, но критический период они наконец миновали. Тем более – кто знает – если они перейдут к поцелуям. А что? Бабка же советовала.