Mad love

- Ну что, запрыгивай, поедем на свидание с мамочкой? - спрашиваю кота, расправляя рюкзак и жду, когда он устроится там удобнее. Зеленые глаза смотрят доверчиво, но я не вижу в них больше того озорного блеска. Моя квартира стала снова холодной и только Артемис помогает справляться. Учит жить без любимой и учится сам. Я все еще оставляю ему её пижаму на день, чтобы он мог спать на ней и видеть в своих кошачьих снах счастье. А сам сплю в обнимку с её подушкой, надевая поверх её футболки и плача каждую ночь. Прошло уже три месяца с тех пор, как Минако не стало. Мне вернули её телефон. В заметках я нашел письмо мне, написанное с кучей опечаток и второпях. Перечитывая его каждый раз, я плачу. " Дорогой мой Кунсайт. Я люблю тебя. Я знаю, ты будешь плакать, когда меня не станет, но не думаю, что могу и дальше идти с тобой. Какая же я дура, что не послушала тебя. Но я боялась, что все так и будет. Я поехала сама, потому что боялась, что ты можешь быть в опасности. А теперь мне пора. Я всегда-всегда буду любить тебя, милый. Пожалуйста, позаботься о себе и Артемисе, я вас люблю. Боже, как же я вас люблю. И извинись перед Ами, что ей придется срочно искать кого-то на место меня." Я выучил это письмо наизусть и могу воспроизвести его в памяти с любого фрагмента в любое время. Её нежный голос постоянно звучит у меня в ушах, и согревая и раня одновременно. Я не знаю как мне жить. Первые дни со мной постоянно кто-то пытался быть, пока я не пришел в себя и не прогнал всех. На работе дали больничный. Артемис постоянно скребся в дверь и мяукал так жалобно, по всем углам искал Мину. А потом приходил ко мне и тыкался холодным носом в мой и его глаза были полны слез. Кошачьи слезы выдавливали и из меня остатки влаги, и мы лежали, плача вместе, он на своем кошачьем языке звал её, а я просто гладит белую шерсть и успокаивал его. Так и выжили, если вообще можно так сказать. В квартире стало ужасно пусто, я снова стал включать телевизор по вечерам, чтобы не сойти с ума от тишины. Мурчание кота спасало, но не сильно, потому что он сам был в отчаянии. Ложился на столик перед фотографией девушки и мяукал, постоянно, не переставая. У меня рвалось сердце и я даже думал отдать его на попечение Ами, потому что Луна всяко быстрее привела бы его в чувство. Но это было бы нечестно по отношению к нему. Да и кто поймет его лучше чем я? Вот и сейчас мы трясемся в такси, чтобы положить свежие цветы на могилу и поговорить. Кот трется о мои пальцы мордой, требуя внимания и отвлекая как может. Он видит, как мне плохо. А я вижу, что у него осталось шесть жизней. Одну он потерял, когда понял, что Минако не придет. Вторую, когда увидел меня с петлей на шее и как полоумный стал орать на всю квартиру, драть ноги и пытаться согнать со стула. А третью, когда сам едва не выпал с балкона, потянувшись за синей бабочкой, цвет крыльев которой так напоминал цвет её глаз. И пусть коты видят цвета не так как люди, но я уверен, что он тоже подумал об этом. Мы подходим к небольшой калитке в ограде и открываем её. Я кладу рюкзак на землю и сажусь рядом с памятником. На нем её фотография и даты, рождения и смерти. Как когда-то она, я обнимаю холодный камень и позволяю слезам литься, сколько получится, пока не закончатся. Её могила утопает в цветах, и тех, которые мы посадили, и которые приносят редкие гости. Ами, как и я, постоянно приезжает сюда и наверняка плачет, прося прощения. Кот забирается ко мне на колени и смотрит на фотографию хозяйки, нервно бьет хвостом. Я глажу острые ушки. И вспоминаю. Она просила её кремировать. Так было написано в завещании. Какой прок писать завещание, когда ты так молода? Но она думала иначе. В простом гробу для кремации она лежала в своем свадебном черном платье, и тонула в шифоне. Волосы распущены и уложены по бокам. Макияж скрывал все синяки, но порез спрятать был не в состоянии. На прощание с ней пришли не многие. Ами и работники цветочного магазина в полном составе, каждый положил к ней какой-то маленький памятный предмет. Мой директор и несколько коллег, которые вызвались помочь и поддержать. И я с Артемисом, который всеми правдами и неправдами пытался забраться в гроб и остаться там. Он кричал и вырывался, раздирая в кровь руки и даже пускал в ход зубы. Я позволил ему на прощание полежать у неё на груди, тарахча маленьким трактором, и пожалел об этом той же ночью, вспоминая кошачий плачь и крики. Закрыв крышку, мы стояли у печи и ждали, когда её тело превратится в пепел. Вот так, едва ли не моментально, моя жена превратилась в ничто. На самом деле сожжение длилось стандартно, но мне казалось, что прошли секунды. Я смотрел на дверь печи крематория, ощущал этот запах и отчаянно хотел оказаться там же, рядом. Но на мне была ответственность. Кот залез в сумку и там заснул от перенесенного стресса. А потом нам предложили собрать прах, и мои руки были покрыты пеплом, который был ей. Я мог дышать ей. И это не было мерзко, разве что только со стороны. Это было страшно. Я смотрел на то, что осталось от неё и собирал в простую урну для захоронения. А потом мы поехали на кладбище, гле и оставили урну, закопав под памятником. Где сейчас я и сижу. Голубое небо над головой собирается тучами и грозит пролиться на нас. Я понимаю, что сам могу просидеть здесь хоть до скончания времен, но кота надо беречь, а потому собираю его в рюкзак и крепко обнимаю. Мы смотрим на фотографию, где блондинка улыбается одной из самых счастливых улыбок. И прощаемся. До следующей недели. До следующей жизни.