Каштановые свечи

После трехмесячной голодовки, неудачной смены облика, рискованных кульбитов под демоническими лапами на грани голодного обморока… Неро просто смешно, что самой паршивой идеей становится чертов мотоциклетный шлем, заботливо водруженный на его голову, вероятно, не самым разумным человеком. То есть, кто бы мог подумать, что замкнутый короб, раньше впитывающий мягкой тканевой подкладкой размеренное дыхание своего хозяина, окажется газовой камерой для и без того съезжающего с рельс инкуба? Данте. Данте, черт побери, мог бы и подумать об этом до того, как… — Мне предложить тебе чашечку чая? — Данте над ним смеется. И эта усмешка — вовсе не звучащая, как издевка — навечно закрепляется в памяти слепнущего инкуба. — Знаешь, для приличия. Ты ведь можешь подумать, что я притащил тебя сюда исключительно ради того, чтобы растлить. По стенам его квартиры медленно стекают рыжие прямоугольники света, просачивающиеся сквозь высокие оконные рамы. И это первое и последнее, за что угасающему разуму Неро удается зацепиться. В любой другой момент он обязательно уделил бы время, чтобы маниакально изучить каждый угол дома, принадлежащего лучшему охотнику из отдела отлова, но сейчас перед глазами маячит только однотонный ковер в прихожей и широкие носы армейских сапог. А еще — тяжелая пряжка ремня. Данте весь обмотан ремнями. Неро замечает это — отвлекаясь от каменных мышц, не поддающихся дрожащим пальцам, — только когда ему приходится самостоятельно высвобождать любовника, методично обжигаясь об ледяные застежки. Данте, правда, совсем не жалуется, когда мальчишка отогревает руки под его футболкой, а потом грузно опускается на колени, будто ему делают подсечку. На самом деле — потому что перед глазами становится совсем светло от мерцающих вспышек, и Неро просто не выдерживает. И оказывается на чертовом ковре с единственным желанием — помочь Данте расслабиться. После сегодняшней битвы охотник такой жесткий, почти каменный. С тугими венами, оплетающими тазовые косточки и ныряющими за эластичный пояс трусов. Неро отгибает его и утыкается носом в горячую плоть. Трется, дышит жарко и жадно, ждет, когда во рту станет вязко от подступающей слюны и тесно от разбухающего языка, а потом обхватывает губами основание, получает в награду предвкушающий вздох и выпускает острый кончик. Огибает им твердеющий ствол, ритмично сжимает и стягивает. Ласкает, размазывая влагу по всей длине. И забывает сказать, что это — единственное, что он сделает для Данте. Даже с учетом того, что Данте — не случайный парень из бара. Данте — охотник. Ему не надо объяснять, что демоны чувствуют боль, обиду, ярость. Что демонам тоже может быть страшно вставать лицом к стене, ощущая затылком чье-то рваное дыхание. На макушку опускается тяжелая рука, мягко ерошащая колючие волосы. Неро понимает намек, но еще тешит себя надеждами, что всего лишь играется со спусковым крючком, вовсе не собираясь в конце концов приставить револьвер к виску и спустить курок. Что распаленный Данте беззлобно хмыкнет — окей, пацан, мне хватило — и отпустит своего нового напарника смаковать разъедающую язык сладость. Головка упирается в упругую плоть за нёбом и легко проскальзывает дальше. Неро, хороший мальчик — Данте так ему и говорит, — сглатывает, лаская член сокращающимися стенками горла, и выпускает его изо рта, чтобы Данте тяжелее дышал от контраста холодного воздуха и опаляющих кожу губ. Накрывающих его плотным коконом и медленно — провокационно медленно — опускающихся до самого основания. Данте надсадно стонет, и хватка в волосах становится крепче. Неро не сопротивляется — мычит и рокочет, посылая по позвоночнику любовника электрические разряды. Не прекращая плавных, протяжных движений. Время течет так же щекотно и медленно, как вязкая слюна, давно нырнувшая с подбородка под ворот взмокшей футболки. В любом другом случае — перед любым другим мужчиной — Неро потратил бы пару секунд, чтобы стянуть ее и покрасоваться перед возбужденным партнером поблескивающей от испарины мускулатурой. Но сейчас он беспомощно подрагивает от искр чужого удовольствия, вспарывающих кожу жгучими мурашками, и пропадет с концами. И в этот раз Данте над ним не смеется — довольно стонет, толкается в податливый рот и благодарно гладит мальчишку по макушке, придерживая его голову исключительно ради иллюзии контроля. Потому что несносный, гордый демоненок все делает правильно. Даже когда слетает к чертям. Данте хорошо. Очень хорошо. Неро понимает это, когда сам начинает сипеть и давиться, не справляясь с накатывающей истомой. Она концентрируется в гортани и растекается по груди забивающим легкие сиропом. Заставляет дышать, жадно хватая воздух ртом. Или вовсе не дышать, чтобы ни на секунду не выпустить каменный член из саднящего горла. Чтобы получить больше. Еще больше. Голодным демонам никогда не бывает достаточно. Неро сводит бедра и несдержанно урчит, когда Данте вздрагивает и хрипит, нарочно пятная его губы вязкой сладостью. Перепачканный мальчишка — выглядит потрясающе — сглатывает, наконец-то опуская голову, и даже не знает, что ему следует сделать в первую очередь — сбежать, размять затекшую шею или отдышаться. Или хотя бы, черт побери, перестать думать об острой ширинке джинсов, впивающейся в ставшую крайне чувствительной плоть. Данте лениво жмурится, стараясь запечатлеть в памяти картину, как краснеющий демоненок наконец сдается и облизывается, пошло изгибая длинный язык. И покорно расслабляет плечи, когда его ловят под подбородок — абсолютно не брезгливо смазывая стекшую слюну — и вынуждают смотреть вверх. В светлые глаза, сейчас больше напоминающие черные мазутные лужи, рядом с которыми какой-то безумец играл с зажигалкой. Неро думает, именно он — этот безумец. Палец проходится по нижней губе, заставляя распахнуть рот, и давит на язык, на едва различимую — Данте вслепую соберет любой огнестрел, глупо прятать от него подобные вещи, — почти человеческую ложбинку. — Еще не раздваивается? — Неро представляет, что эти руки с ним сделают, если прямо сейчас зароются во влажные волосы или пересчитают позвонки. На шее, между лопаток, на пояснице. Под поясом джинсов. Если Данте обхватит его ягодицы и протянет ближе. К горячей — Неро грел ее своим дыханием, вжимаясь носом в колючие волоски — коже. — Знаешь, по меркам инкубов ты даже моложе, чем я предполагал. Но навыки... О, да. Меня не так просто привести в восторг, между прочим! Шумный и тяжелый Данте нагибается к нему, смеется и приваливается щекой к макушке, даже не пытаясь скрыть сорванное дыхание, оседающее на коже и дразнящее никак не желающее остывать тело. Но Неро не разбирает ни единого слова. Только вскидывается, когда охотник шарит по размякшим плечам и ноющей шее, пытаясь поставить его на ноги, чтобы продолжить. — Подожди, — Неро ловит его за запястья, но абсолютно ничего не может противопоставить — на каждом, даже самом мимолетном, движении низ живота вспыхивает и поджимается от сладкой судороги. — Не надо. Я могу снова тебе… Только не надо, Данте..! Данте все-таки впечатывает его — распаленного и безвольного — в стену, игнорируя жаркий и, если честно, жалкий лепет. Мальчишка крупно дрожит и жмется к рукам — легко поверить, что он всего лишь играется, изображая недотрогу. Упирается лбом в панельную перегородку между прихожей и кухней, сворачивает плечом ближайшую вешалку и, невзирая на свою, бесспорно, возбуждающую — кому не понравится доводить упрямца до иступленных стонов? — игру, прогибается в пояснице, когда Данте пристраивается сзади и задирает его футболку, чтобы любовно огладить большими пальцами трогательные ямочки. — Брось, пацан, не смущайся. Моя очередь потеть, — он массирует то каменеющие, то податливо расслабляющиеся мышцы, обхватывает мальчишку за тазовые косточки, резко вздергивает и вжимается твердеющим членом между ягодиц. И Неро уже не знает, от чего его трясет больше — от страха, возбуждения или ласкового шепота, расходящегося от чувствительной холки, куда Данте вжимается мягкими губами, острыми мурашками. — Это тебе явно мешается. Давай расстегнем, — Данте пробирается пальцами к ширинке, и Неро окончательно определяется с эмоциями. И рвется из рук перепуганным птенцом, болезненно пихая локтями ничего не понимающего охотника, успевшего одним ловким движением сдернуть его джинсы до колен и вовремя соскользнуть шероховатыми пальцами на внутреннюю сторону бедер, накрепко прижав к собственному полыхающему телу — обнаженная кожа к обнаженной коже. Неро воет, упиваясь и захлебываясь искрящейся похотью, но больше не обманывает себя, как в бреду повторяя, что она принадлежит Данте, только Данте, вовсе не ему, такому голодному, пугливому, жадному монстру, вовсе не… — В куртке… Возьми в моей куртке презерватив, — Неро решает — к черту. Все — к черту. Ему придется по вкусу эта боль. Хотя бы потому, что от возбуждения уже дрожат колени и обрываются последние связные мысли. — На нем смазка. Данте. Хотя бы так. Пожалуйста, Данте. В куртке... Данте не реагирует. И не отступает. Наоборот — греет и упрямо гладит напряженное тело. И вкрадчиво целует влажную кожу на затылке. Будто пытается отвлечь и успокоить. Будто резко понимает — Неро не притворяется, так жалобно сводя брови к переносице. Действительно переступая через гордость и страх боли. — И как часто, — Данте ведет губами по выступающим позвонкам, бодает носом упругую ямочку на границе роста волос, подлезает языком под ворот футболки и наслаждается тем, как мальчишка против воли роняет голову, прижимая подбородок к ключицам, и почти сворачивается в клубок, чтобы стерпеть мучительную нежность, но только предоставляет Данте больше пространства для касаний, — тебя брали без подготовки? — А тебя возбуждают такие истории? — Неро скалит зубы и рычит, потому что колкий язык — последняя защита, которая еще не опадает под ноги охотника хитиновой скорлупой. Ненадолго. — Неро, — собственное имя простреливает позвоночник насквозь, а Данте и не думает останавливаться. Он оттягивает ткань трусов и обхватывает член этого несносного мальчишки, не позволяя ему думать ни о чем, кроме хриплого шепота, рассыпающегося новыми и новыми искрами по — гибкой, и вправду гибкой! — пояснице. — Не обижайся, но презервативы нам понадобятся еще не скоро. Не в прихожей. И явно не в единичном экземпляре, — пальцы смыкаются на основании и безжалостно скользят выше. — Извини. Хотел тебя подразнить, но не рассчитал усилия. Придется взять на себя ответственность и довести все до конца. Так ведь, Неро? Неро откидывается затылком на его плечо и скулит, распахивая губы и толкаясь в широкую ладонь. Ему это нужно. Нужно — до кругов перед глазами, — чтобы кто-нибудь — ласковый Данте, бережно укутавший и отгородивший его от прочего мира — плотно сжимал головку, проезжался по сочащейся уретре — снова и снова, пока судорога внизу живота не стечет по бедрам, заставляя сводить их, чтобы удержаться за полыхающее под кожей наслаждение. Неро так нужно, чтобы Данте не останавливался. Вовсе не потому, что раньше ни один, черт побери, человек не задумывался о том, чтобы отплатить истерзанному демону хоть чем-то. Того, чем платит Данте, — слишком много. Неро не справляется — кончает с тихим задушенным всхлипом и обмякает, не оседая на пол покладистой шарнирной куклой только потому, что Данте стискивает его и вжимает в стену, опускаясь лбом на плечо. Взмокшая футболка, все еще оставшаяся на мальчишке, мешается, но Данте не может не признать — та совершенно потрясающе облепляет рельефные мышцы, перекатывающиеся под его ладонями на каждом тяжелом вздохе. Неро, казалось бы, уже успокоившийся и усвоивший урок, все равно бессмысленно трепыхается, так и норовя освободиться из жарких и липких объятий. Данте снова не поддается — в основном потому, что вообще не собирается шевелить конечностями ближайшие минут десять, — только с любопытством наблюдает, что мальчишка вытворит, если не сможет сбежать. И мальчишка не предает его ожидания — неудобно выворачивает шею и гулко урчит, вылизывая широкую челюсть и царапаясь о колючую щетину. Захлебываясь благодарностью, он пропускает момент, когда натыкается на наглую ухмылку и накрывает ее губами. И вздрагивает от неожиданности. Чужой язык проскальзывает по кромке зубов и проникает глубже, а горячая ладонь снова путается в волосах на затылке. Поддерживает. Дает пугливому мальчишке время, чтобы привыкнуть к тому, что Данте не отстраняется, брезгливо морщась. Что он ему отвечает. Только вредничает и кусается, цепляя нижнюю губу и двигающийся навстречу язык. Совсем легко — будто играется, делая вид, что вовсе не вкладывает в размеренные прикосновения тот смысл, который Неро считывает с распирающего его запаха. Оставшиеся мысли рассыпаются кубиком рафинада, танцующим на дне прозрачной чашки. Неро сглатывает и позорно закатывает глаза, разрывая поцелуй. — Не в… не в прихожей, — он прячет полыхающие скулы, но Данте, уже пробравшийся под оставшуюся на мальчишке футболку — и под каждый слой ломкой скорлупы, — чувствует его жар. И щедро делится своим. — Ты сказал — не в прихожей. — А ты справишься с лестницей, ребенок? Данте отстраняется, чтобы окончательно раздеть себя и любовника, и с трудом сохраняет невозмутимый вид — почти ставшую привычной самодовольную ухмылку, — когда мальчишка, трогательно краснеющий и нервно пинающий путающиеся в ногах джинсы, поворачивается к нему лицом и устраивает ладони на широких плечах. — Может быть. Они остаются стоять друг напротив друга — абсолютно обнаженные — в плотной, звенящей темноте. И Неро смешно, потому что теперь он видит Данте намного четче, чем в свете рыжего закатного солнца, мельтешащего яркими бликами в уголках слепнущих глаз. И Данте, как ни странно, больше не кажется ему несокрушимым охотником, образцом для подражания и… Стальным изваянием, способным причинить кому-то боль только ради развлечения или в погоне за собственным удовольствием. Неро стыдно за свои мысли на его счет. Он пытается загладить вину, разминая упругие плечи. Наверняка ноющие после завораживающей стрельбы с двух рук. Неро ведь собирался помочь Данте расслабиться? До того, как исколол его острыми локтями? Под подушечками пальцев и без вмешательства инкуба вырисовываются бесконечные шрамы и сколы. Тонкие борозды от когтей и рваные раны от зубов. Одна такая крошится шероховатой каймой чуть выше лопаток — будто кто-то юркий прошмыгнул охотнику за спину, но не допрыгнул до шеи, чтобы оборвать хрупкую жизнь одним движением челюстей. Почему Данте тогда никто не прикрывал? И справится ли сам Неро с этой ролью? У него не так много опыта, даже нет шрамов, заработанных в честном бою. Хотя это, наверное, дело времени. И Данте знает, кого берет в напарники и ведет в постель. Инкуба-неудачника с внешностью брата и шустрого охотника, так и норовящего проскользнуть сквозь ржавую решетку туда, где выше вероятность героически умереть. Но Данте это знает. По босым пяткам проходится надоедливый сквозняк. Но Неро ежится совсем не от холода. Он резко понимает — наверное, человеку не нравится, что кто-то настолько пристально рассматривает несовершенства его тела. Особенно отвлекаясь от более интересных занятий. Особенно, если этот кто-то — инкуб, способный за два глубоких вздоха скрыть и не такие следы. Неро чувствует себя обязанным — после того, что Данте пять минут назад вытворял, оттянув резинку его трусов, — поэтому закрывает глаза и будто бы ослабляет поводок. У него действительно пока нет таких шрамов — как у Данте, — которые обычно называют украшением мужчин. На пышущем жаром теле молодого инкуба все заживает за считанные дни. Но на коленке неохотно проявляются почти истлевшие белые полосы — след, оставшийся с того времени, когда даже самый опытный лаборант из бюро не смог бы разглядеть в Неро крепнущего дьявола без многочисленных анализов его крови. В приюте ремонтировали… что-то. Неро помнит, как огромный грузовик с трудом протиснулся в литые ворота и высыпал на заднем дворе целую гору щебня, которую беснующиеся ребята тут же оккупировали под свои нужды. Горка посреди лета — что еще нужно взбалмошным малолеткам, сбежавшим с тихого часа, чтобы достичь абсолютного счастья? То есть, Неро кажется, что тогда было лето. Но он делает два вздоха и валится на прохладную, хрустящую траву под раскидистым каштаном, роняющим на мощеную дорожку белые лепестки. У него уже разодрана коленка, струйка крови щекотно стекает вниз и впитывается в белоснежный гольф, съехавший до самой щиколотки. Но боли не чувствуется. Его еще не поймали воспитатели, не оттаскали за уши, не смазали поврежденную кожу чем-то до одури жгучим и не отправили чахнуть в духоту спален. В этом воспоминании, неумело обрезанном на самом, казалось бы, тоскливом моменте, наполненном тягучей усталостью, присущей только перебесившимся детям, громадными липкими гроздьями цветут каштаны. Раньше их там не было, но Неро не возмущается. Потому что больше не чувствует горечи, всегда омрачавшей его память. Только все это кажется ему глупым. Чертовски глупым. Шрам на коленке. У охотника. Какая нелепица. Он поднимает взгляд, ожидая увидеть, что Данте в открытую смеется над поникшим ребенком, но вместо этого проваливается с концами. Данте улыбается. Как сотню раз до этого. Только теперь Неро по-новому смотрит на лучистые морщинки в уголках глаз, опущенные ресницы и тусклую тоску, клубящуюся вокруг сереющей радужки. Она больше не прорывается в запах болезненной горечью. Наоборот. Вместо нее Неро вдыхает знакомую щемящую сладость, которая кутает их обоих пушистым ломким одеялом, слишком узким, чтобы соблюдать приличия и тесниться по разные стороны кровати. Неро не противится и обнимает Данте, прижимаясь распахнутой грудной клеткой к гулко бьющемуся сердцу, и захлебывается воздухом — почему-то в одно мгновение ставшим кристально чистым, будто после хорошего ливня, окатившего широкие каштановые лапы и смывшего с них дорожную пыль, — когда Данте обнимает его в ответ. — Что? — фыркает несносный охотник. — Красивый? — Ты? — Неро радуется, что может спрятаться от Данте в его же плече. И что они наконец-то ползут к лестнице. Пихаясь, целуясь и спотыкаясь на чертовом топорщащемся ковре. — Ты тоже совсем не плох, — Данте роняет его на пружинящий матрас, в котором они оба почти тонут, напоследок мажет губами по скуле и отстраняется, усаживаясь на край кровати и выдвигая верхний ящик тумбочки в поисках смазки. Вообще-то, последний раз он приводил кого-то в свою квартиру… Месяца два назад. Как раз до начала сезона охоты, предсказуемо оборвавшего затянувшиеся на несколько ночей случайные связи. И срок годности некоторых вещей из холостяцкого арсенала вполне может подвести своего хозяина в самый неподходящий момент. — Не хочу портить настрой, но я… — Неро скептически вскидывает брови и беззлобно посмеивается над тем, как его партнер вчитывается в мелкие циферки на флаконе лубриканта. Настрой портится и без его помощи. Но об этом Неро тоже не жалеет. Первоначальное смущение остается в темноте прихожей — вместе со сквозняками, спутавшимися ремнями и влажной от испарины одеждой. В груди поселяется странная легкость — будто от искрящегося озона, — позволяющая безболезненно смеяться и колоться, не боясь, что партнер докопается до второго дна и порежется, наградив себя очередным шрамом. Неро верит, что сегодня все действительно закончится хорошо. И вверяется Данте, удобнее устраиваясь на широченной — он никогда на таких не спал — постели. — Но ты абсолютно точно не выглядишь, как мой брат. Верь мне, пацан, я не извращенец, — Данте метко закидывает смазку между подушками и заваливается следом, накрывая Неро своим обжигающим телом. — У тебя шикарная шея, — признается он, будто бы в доказательство зарываясь пальцами в колючие волосы. Вергилий никогда бы не позволил себе такую небрежную прическу, так что Данте не врет и, вероятно, даже себя не обманывает, когда выделяет и запоминает вещи, присущие только этому мальчишке. — Когда я увидел твою стрижку в первый раз, то подумал, что ты искромсал себя в припадке ярости, но эти косточки — просто фантастика. Не вздумай их прятать от меня. — Ты не думаешь, что моя шея будет здорово отвлекать тебя от охоты, и… — Я думаю о том, как трахну тебя, вцепившись зубами в холку. — …И я действительно был в ярости, — Неро жарко выдыхает от такого заявления и закрывает глаза, улыбаясь и с готовностью забываясь под кусачими поцелуями. Данте коротко кивает, будто соглашается — да, ты был в ярости, ты имел полное право быть в ярости, голодный демоненок. Давай перейдем к чему-нибудь более интересному, потому что разговоры о «том вечере, когда один наглый инкуб провалился, пытаясь убедить одного наглого охотника, что тот мечтает повалить на кровать не вскипающего по щелчку пальцев мальчишку, а собственного брата», мягко говоря, не нравятся ни одной из заинтересованных сторон. Неро шикарно смотрится на его коленях, когда медленно насаживается на каменный член и стискивает зубы, чтобы не проронить ни единого провокационного звука. Он честно пытается быть благодарным Данте за то, что он отказывается от своих намерений и позволяет нервному демону — только сегодня, ребенок, не надейся так просто от меня отделаться — не подставлять ему поясницу, но, черт побери, Данте лыбится так самодовольно, что рискует получить кулаком в нос. И Неро ни за что не признает, что этот совершенно шальной взгляд, черный от похоти, возбуждает его ничуть не меньше, чем распирающее чувство наполненности и скольжения в бережно растянутых мышцах. Он клянется — от горячей плоти внутри остаются ожоги. По крайней мере, Данте шипит, как — жаровня — от боли, когда Неро переводит дух, поднимает бедра — на пробу — и сразу же опускается обратно с тихим шлепком, сжимаясь еще сильнее. Кажется, даже извиниться потом пытается. Он же инкуб — должен сразу поймать ритм, угадать, что понравится партнеру, забить на сладкую судорогу, из-за которой колени не слушаются и разъезжаются, утопая в пушистом одеяле. Но ничего из этого у него не получается. Неро в первый раз в своей чертовой жизни ощущает, как расплавленный разум тяжелыми каплями собирается на висках и срывается вниз, разбиваясь о чужую влажную кожу. Он не сдерживается и завороженно проводит по груди Данте, спотыкаясь о выступающие ключицы и соскальзывая ниже, упираясь ладонями в прохладную — ох, черт — подушку. Данте тихо фыркает и поворачивает голову, оставляя на его запястье смазанный поцелуй, а потом, видимо, устает быть нежным и сдержанным и помогает Неро, удерживая его под ягодицами. И толкается вверх, выбивая из демона первый сдавленный стон. Самое худшее, что Неро находит в протяжных, пока что неторопливых движениях, — он никак не может засунуть к чертям паскудное чувство, что он — кровожадный демон, сыто мурлыкающий на ухо пыхтящему человеку — не заслуживает… Всего этого. Но лучшее — раскаленный ком, распирающий изнутри низ живота… Самое лучшее — в какой-то момент Неро перестает цепляться за мысли в отчаянной попытке не потерять контроль и зачем-то отплатить Данте за каждое ласковое прикосновение… Данте ведет себя, как настоящая сволочь, и, вероятно, как раз заслуживает немного попотеть на благо партнера. Горячая головка его члена на очередном толчке почти выскальзывает из распаленного тела, и Неро недовольно мычит, дергая ягодицами, и насаживается сам. Данте охает — вот так, пацан — и продолжает дразнить чувствительного мальчишку, слишком поплывшего от непривычного удовольствия, чтобы осознавать, что его дразнят. Он выходит почти до конца, придерживает Неро, не позволяя насадиться сразу, а потом толкается — так глубоко, чтобы мальчишка чувствовал контраст поджимающимися мышцами. Чтобы стонал на каждом движении и кусал его шею, упираясь лбом во взмокшую подушку. Чтобы не замечал, как с каждым толчком Данте вбивается в него все яростнее. Неро и не замечает. Ничего не замечает. Только благодарно хрипит, не находя в себе сил на полноценные стоны, когда промежутки между вспышками острого удовольствия становятся все короче, а чертов пульсирующий комок уже начинает давить на собственный член, не находя выхода и будто бы в отместку рассыпаясь по мышцам яркими искрами. Снова и снова. С короткими передышками. Без передышек. Без всякой жалости к дрожащему и скулящему демону, не способному даже молить о пощаде. Эта мука кажется Неро бесконечной, но какая-то часть расколотого разума — наконец дорвавшаяся до бездонного источника — все равно жадно рычит, когда Данте в последний раз вздергивает бедра и останавливается, довольно откидываясь на подушки и забывая о своем партнере на каких-то пару секунд — не позволяя ему ни соскользнуть с члена, ни продолжить такие сладкие движения. Неро стряхивает наваждение и давит в себе постыдную обиду — он не будет вести себя, как ребенок, у которого отобрали конфету. Не будет просить, унижаться или льстить этому самодовольному… Приласкать себя самостоятельно Данте тоже не позволяет. Перехватывает запястья и выпрямляется, роняя Неро на матрас. Распаренная, гиперчувствительная кожа мгновенно покрывается мурашками от соприкосновения с прохладной, топорщащейся простыней. Неро чувствует каждую чертову складку, хотя ему очень хочется чувствовать кое-что другое. До фанатизма и вспышек перед глазами. Он смотрит на Данте с вызовом, но, вероятно, проваливается, потому что охотник только глумливо усмехается, заводя его руки за голову и снова накрывая своим раскаленным телом. — Тебе придется лечь на живот, Неро, — вкрадчивый шепот простреливает поясницу, и Неро хочет сделать все, что попросит Данте, лишь бы он не останавливался и позволил ему кончить. Пожалуйста. Прошу. — Без компромиссов. И врезать ему. Как же Неро хочет врезать этому настырному… Прохладная подушка под щекой ни черта не отрезвляет. В теле все еще горят отголоски наслаждения, так что Неро просто не находит причин бояться. Он знает — будет хорошо. А потом — Неро яростно краснеет от смущения, когда понимает, что ни капельки в этом не сомневается — очень хорошо. Сопротивление и пустая гордость только оттянут удовольствие, до сладкой боли сводящее низ живота. Данте с тихим, нервирующим мурлыканьем поправляет вздернутые бедра и давит на поясницу, показывая мальчишке, в каком положении ему самому будет комфортнее радовать любовника срывающимися стонами. И притирается между ягодиц твердеющим членом. С этого ракурса возбужденный Неро выглядит еще… Неро. Неро. Вот черт. Кто в своем уме сделал бы ему больно? Мальчишка обхватывает руками подушку, утыкается в нее носом и кричит, когда Данте входит на всю длину и сразу же срывается на прежний ритм, мгновенно возвращая Неро на самый край, на котором он балансирует катастрофически, издевательски, мучительно долго. Прогибаясь в пояснице и пытаясь удержаться на дрожащих локтях, покорно подставляя Данте чувствительную холку. *** Неро подтверждает все домыслы про сытых демонов, энергично скачущих по потолку после хорошей кормежки, и сбегает в душ, как только выдохшийся человек отпускает его из медвежьих объятий и раскалывается, где у него хранятся полотенца и чистое белье. Данте остается в кровати, смакуя едва различимую резь в висках. После значительного перерыва между партнерами боль от истощения почти не проявляет себя — в теле остается еще предостаточно энергии, которой можно долго делиться с этим ласковым и пугливым ребенком. Наспех ополаскивающим потное тело и замирающим в дверном проеме, нерешительно дербаня стащенную из комода футболку. Неро думает, что новый напарник — новый любовник, который, кажется, Неро так хочется, чтобы ему это не просто казалось, нарывается на продолжительные отношения — не пустит инкуба под теплый бок и прогонит за дверь. То есть, Данте имеет полное право хотя бы потребовать, чтобы к нему под одеяло пробрался кто-то с другой внешностью. В конце концов, он накормил демона, чтобы тот мог сменить обличье, чтобы удовлетворить желания партнера. — Ну? — Данте протяжно выдыхает, не открывая глаз и не отрывая головы от мягкой подушки, и хлопает по матрасу. Вместе с Неро над ним нависает грозовая туча. С волос мальчишки срываются холодные капли воды, а сам он поджимает губы, будто еще секунда — и снова начнет извиняться за что-то смешное и несущественное. — Я не могу найти у тебя в голове ничего… — теперь Неро не врет. Он честно пытается пробраться в самую сердцевину сладкого запаха, только еще больше сбивающего его с толку, но все, что находит — хрустящую траву в тени широких каштанов. Абсолютную тишину и безветрие. Неро даже не соврет, если скажет, что это — лучшее, что он когда-то впитывал полыхающей кожей. Что ему все еще безумно нравится, как охотник пахнет. Что даже его горечь приходится по вкусу обнаглевшему демону. — Ну давай, пацан, расскажи мне, о чем фантазирует мужчина, кончивший… Ты считал, сколько раз? — Данте широко усмехается и перехватывает мальчишку за шею, притягивая к себе. По запястью мгновенно стекают холодные капли, щекотно пробирающиеся до самого локтя. — Просто я не считал. Был очень занят тем, что… — Я понял, — Неро краснеет, но храбрится и целует его, чтобы наконец заткнуть. И почти урчит, получая хоть что-то — ленивые движения губ, теплые пальцы, массирующие искусанную холку, жаркое дыхание, оседающее на щеках — в ответ. Много чего получая. Он засыпает, укладываясь мокрым затылком на плечо Данте, и мгновенно проваливается в зыбкую темноту. Все это — блаженная ночная прохлада, ломкие подушки, шумное дыхание под самым ухом, вечное ощущение чьего-то присутствия, размеренный шелест листьев, скрип рам, обломанная ветка, отстукивающая гулкую мелодию по оконному стеклу… Все сливается в единое воспоминание, доверху заполненное липкими свечами, мягко тыкающимися в лицо и оставляющими на губах вязкий сироп. Сладкий, если провести языком. Еще слаще — если уткнуться носом в чужие ключицы и позволить сгрести себя в крепкие объятья. Под утро излишне бодрый — одетый, замотавшийся в свои бесконечные ремни и даже приготовивший какой-никакой завтрак — Данте стаскивает сонного ребенка с кровати вместе с простыней, а потом нависает над ним на вытянутых руках, посмеиваясь над тем, как забавно Неро путается щиколотками в ткани и пытается сообразить, что происходит и где он находится. — Подъем, пацан, — фыркает Данте, останавливая его трепыхания одним протяжным поцелуем. — У тебя десять минут на переодевания и перекус. Нас ждет кое-что громадное и плотоядное. Потрясающе, правда? Не говори мне, что ты не рад! — Я в восторге, — Неро отпихивает его локтем и выползает из стальной хватки, ворча больше для вида. Сердце колотится так, будто на улице — залитой желтым солнцем — начинается ливень с градом. Но — не от испуга. Неро не может определить истинную причину. Но в течение следующей недели он успешно зарабатывает себе первый шрам, слишком часто и невовремя отвлекаясь на этот сбитый ритм.