Каштановые свечи

Настоящая охота запросто выматывает даже молодого демона, чьи вены искрят и трещат, как оголенные провода, подключенные к неиссякаемому источнику энергии. Неро вскидывает револьвер с четким намерением сыграть на свою жизнь с кровожадной тварью, выныривающей из-за поворота на звук их шагов. На границе зрения — в ослепляющей темноте — мелькает гибкое чешуйчатое туловище. Один раз. Два. Три. Чудовище, уже ловившее ощеренной пастью зазнавшихся охотников, знает правила. Знает, что промедливший проиграет. Уставший проиграет. Промахнувшийся мимо живой мишени проиграет. Неро обучается этому в первый же день. Из них с Данте получаются потрясающие — мишени — напарники. Только патронов требуется в два раза больше, потому что Неро, как настоящий инкуб, без труда видит уязвимости в чьей-то броне, но просто не может справиться с зудом — в груди — под кожей, чтобы упустить такой шанс, обождать и поймать момент, расплатившись малой кровью. Он стреляет в тот же миг, когда демон распахивает пасть, вспарывая нежное нёбо парой разрывных патронов. И захлебывается от адреналина, слыша одобрительный смех, дробящийся и отскакивающий от осыпающихся стен раскатистым эхом. «Так держать, пацан!» И накрепко влюбляется в усталость, бесконечностью позже наступающую на задники его берцев в темноте чужой прихожей. Обувь слетает в темный угол, а в босые ступни впиваются мелкие песчинки. Но Неро не обращает на них никакого внимания, уже привычно обтирая ноги о ковер и упрямо хромая к дивану, чтобы сбросить кобуру на журнальный столик и наконец-то завалиться… — Пацан, не хочешь меня раздеть? — Данте — горячий, мягкий и разморенный — опирается спиной на стену и откидывает голову, демонстрируя мальчишке влажную шею с переполненными венами, так сладко пульсирующими, если накрыть их губами или ладонью, зарываясь пальцами в растрепанные волосы. — Кажется, я натер кожу. Не могу поднять руки. — Дряхлеешь, старик, — Неро беззлобно фыркает и — как в трансе — пробирается к своему соблазну, только чудом отвлекаясь от беззастенчивого разглядывания грудных мышц, на каждом вздохе натягивающих тугие ремни. — На кой черт ты вообще нацепил новые? Я же говорил, что этим все закончится. Взгляд с трудом фокусируется на пряжках, еще не потускневших от многочисленных вылазок, но ловкие пальцы справляются с ледяными застежками и вслепую. Данте благодарно вздыхает и опускается лбом на подставленное плечо, когда оковы отлипают от саднящей кожи и сползают на пол с тихим звяканьем. Неро цедит что-то злое и обеспокоенное — твою мать, Данте — и помогает ему стянуть еще и протертую футболку. — Хорошо, что сегодня мы разобрались с нашим другом, правда? — подмышками у Данте красуются две ярко-алые полосы, почти опоясывающие широкие ребра. Треснувшая плоть сочится прозрачной сукровицей, когда Неро мягко и щекотно проводит по контуру раны, обжигая подушечки пальцев. — Еще один день, и я бы сросся со своими детками. — Придурок, — Неро дует на ссадины и сразу же заливается краской. Потому что Данте, черт побери, не изменяет себе и удовлетворенно стонет, укладывая ладонь на затылок мальчишки, в шутку предлагая ему опуститься ниже. Исключительно для его же удобства! — Вали на диван, — Неро выворачивается из захвата и пихает Данте в бок, тщательно примеряясь, чтобы не попасть по больному. Данте смеется, но подчиняется. Закидывает ноги на журнальный столик, а руки — за спинку дивана, охая и подставляя полыхающую кожу прохладному ночному воздуху. Он даже не думает тянуться к выключателю, поэтому единственным источником света на первом этаже остается круглый фонарь за высокими окнами, обычно заслоненный шелестящей листвой, но сейчас выхватывающий из темноты желтеющий, но постоянно разрастающийся новыми побегами фикус — это не фикус, Данте — на подоконнике, гору грязной посуды в раковине, две чашки, наспех приставленные к мигающей красным диодом кофемашине… Даже в темноте мальчишка безошибочно распахивает дверцу шкафчика над микроволновкой, стаскивает с верхней полки красную тканевую аптечку, а потом поднимается на цыпочки и еще секунд десять шарит по деревянным стенкам, прежде чем вытягивает оттуда пачку бинтов. Все это время Данте разглядывает его темный силуэт, лениво щурясь и улыбаясь в ответ на тихое ворчание. — Давай, иди сюда, — Данте не повышает голоса и не шевелится, когда Неро сваливает рядом с ним свою добычу, щедро плескает на ватный диск антисептика и пытается нагнуться к охотнику через мешающийся диванный валик, чтобы обработать раны. — Я не буду против, если ты заберешься на мои колени, ребенок, — в доказательство своим словам Данте опускает ступни на пол и садится ровнее, распахивая капкан. Неро, недовольный закрепившимся прозвищем, поджимает губы, но все же жмется к Данте настолько близко — греет вату, чтобы он не ежился от холода, ласково дует на поврежденные места и бережно обходит их, натирая покрасневшую кожу вокруг успокаивающей мазью, — что это занятие перерастает банальную помощь напарнику и превращается в странную прелюдию. Во всяком случае, перевязанный и обласканный Данте счастливо мурлычет и плюет на боль в мышцах, обнимая мальчишку за талию и тычась носом под скулу. Потому что измотанного Неро иначе, кроме как высшим удовольствием, назвать не получается. Мальчишка не упрямится, не читает лекции про истощение в результате излишних контактов с демонами похоти и почти не смущается, когда шероховатые ладони ныряют на поясницу и ведут выше, задирая футболку и пересчитывая мурашки на разгоряченной коже. Наоборот — ерзает, отпихивая коленом бесполезную теперь аптечку, упирается руками в спинку дивана и нависает над самодовольно ухмыляющимся охотником. Бодает его лбом и сам смеется, наслаждаясь тонким, едва пробивающимся сквозь поволоку усталости запахом. Он целует Данте всего один раз, почти целомудренно накрывая горячие губы. Закрывает глаза и шумно выдыхает, отсчитывая десять, двадцать, трид… бесконечность долгих секунд, прежде чем рухнуть на спину, выскользнув из неохотно размыкающихся объятий. — Еще минута — и, клянусь, я вырублюсь прямо здесь, — оправдывается Неро, пряча полыхающие скулы в сгибе локтя. Он действительно хочет задрать собственную футболку, прижаться к Данте обнаженной кожей и умело расстегнуть последний ремень, сковывающий его охотника, но веки слипаются, а мысли становятся густыми и вязкими, как та же охлаждающая мазь, забившаяся под короткие ногти. — Ясно, — голос Данте доносится будто через толщу воды, но его ладони, продолжающие бездумно блуждать по, кажется, не способным расслабиться без этих прикосновений икрам — самый надежный якорь, не позволяющий Неро окончательно провалиться в беспамятство. — Я вообще думал, что после сегодняшнего придется тащить твою полумертвую тушу на своем горбу. — Хей, я выносливее, чем ты думаешь! — в отместку Неро выставляет вперед пятку, норовя аккуратно ткнуть зазнавшегося охотника в плечо. И совсем не сопротивляется, когда Данте ловит его за щиколотку и скользит выше, заставляя гибко прогнуться навстречу томлению в пояснице и покорно развести ноги, чтобы охотник с комфортом устроился между ними. — Еще выносливее? — Данте воодушевленно урчит и задирает его футболку, чтобы поскорее уткнуться лбом чуть ниже ключиц и… видимо, замереть, переводя дыхание. В глазах давно темнеет, а горизонтальное положение тем более не способствует мыслительному процессу. По-хорошему, им обоим стоит подняться на второй этаж, переплестись конечностями и хорошенько отоспаться, понадеявшись, что Кредо сжалится над своими временными — нет на свете ничего более постоянного, чем Кредо — подопечными и отправит на следующую вылазку кого-нибудь другого. Ту же Мэри, которая целую неделю прохлаждается в комнате отдыха и, кажется, всерьез злится на Неро за его истинно демоническую выносливость и неумение уступать, когда дело касается самых больших и опасных тварей, с которыми неугомонному мальчишке обязательно хочется повидаться лично. По-хорошему. Но взмокший Неро с черными, расплывшимися зрачками и сбитым дыханием, так опрометчиво привалившийся к своему напарнику после очередного затяжного сражения… Данте с трудом сдерживался, чтобы не плюнуть на шастающего неподалеку демона и не раскрыть мальчишку, прижав его к ближайшей стене. А сейчас Неро и вовсе лежит под ним в состоянии, которое едва ли можно назвать менее возбуждающим. Беспомощный, сонный. Готовый принимать горячие ласки, но не способный дать ничего взамен. Данте ничего и не нужно. Ничего, кроме… Он недовольно фыркает и сползает еще ниже, укладываясь виском прямиком на поджимающийся живот. — Что ты делаешь? — Неро снова смеется, накрывая охотника с его щекотными, лезущими во все стороны волосами футболкой. — Ты теплый, — Данте закрывает глаза и мгновенно понимает, что никуда они сегодня не поднимутся — останутся валяться в обнимку на узком, жестком диване. И вряд ли об этом пожалеют. — А завтра обещали снег. — Сколько тебе лет, старик? Ты что, смотрел прогноз погоды? — Гожусь тебе в отцы, пацан, — Данте просовывает руки под его спину, а Неро в ответ неосознанно сминает ноющие плечи, разгоняя по позвоночнику электрические разряды. — Я должен был проверить, что не застряну где-нибудь со своим байком. Неро коротко кивает, фыркая что-то вроде — окей, принято. Старик. И отключается, совсем разнежившись от тепла, теперь расцветающего вязким томлением в том месте, куда утыкается губами все еще гладящий его лопатки Данте. Кажется, они прикрывают глаза всего на пару минут, а на веках недовольно хмурящегося инкуба уже начинают танцевать алые блики. Неро тихо стонет — наверняка какой-то придурок паркуется у подъезда и залипает в свой мобильник, забыв вырубить чертовы фары — и пытается отвернуться от окна, не потревожив влажно сопящего охотника. С головой накрытого тонкой, но все-таки не пропускающей свет футболкой, и поэтому успешно избегающего всех неприятностей, связанных с резким пробуждением. Неро вжимает его в спинку дивана и сворачивается в клубок, пряча замерзший нос в мягких волосах. И замирает, щедро хлебнув обескураживающей сладости, после которой во рту собирается липкая слюна, а живот сводит от предвкушения. Данте будто издевается, сквозь сон подхватывая мальчишку под коленом и удерживая от позорного падения на пол, намертво вплавляя пальцы в чувствительную кожу. Вторая ладонь скользит с лопаток на шею и накрывает трогательно выступающие позвонки. Держит и успокаивает. Как всегда. Неро выдыхает и тоже обнимает его, укладывая руку чуть ниже тугой повязки. Бережно и ласково. Чтобы не навредить, не сделать больно, не разбудить уставшего охотника раньше времени. Раньше обеда или… Или уже обед? Голые ветви, пропускающие — свет фонаря и — яркий солнечный свет, покрываются толстым слоем невесомого, пушистого снега. Белого, как лепестки каштанов, и сверкающего. Но Неро узнаёт об этом только под вечер, когда неохотно выползает из медвежьей хватки своего человека и промаргивается, растирая ладонями онемевшие щеки. Проходит полгода, а его светлые глаза до сих пор побаливают, если резко поднять голову и уставиться на ослепляющий прямоугольник окна, расчерченный прозрачными занавесками. Как и у Данте. В точности, как у Данте. *** Вот дьявол. Неро решает, что им следует поговорить. А потом залезает на спину Данте, вжимается коленями в широкие ребра и скалится так, что болят щеки, упрямо заталкивая ему за шиворот снежок, тающий в покрасневших пальцах и затекающий под рукав осенней куртки. Данте — специально, черт побери! — теряет равновесие, опрокидывает неугомонного ребенка в сугроб и заваливается следом, крепко удерживая его за ноги и заставляя сполна насладиться моментальной местью. И первым морозом, быстро сходящим на нет и облепляющим их обоих с ног до головы. Они катаются по парковой дорожке, почти сбивают с ног случайного прохожего, закидывают друг друга снегом, уже не тратя время на лепку снежков — просто сгребая локтями целые сугробы и… И целуются. Неро отрывается от горячих губ, чтобы хлебнуть воздуха, потому что одновременно смеяться, целоваться и дышать не получается, как он ни старается, и тут же прижимается снова. Чтобы спустя пару мгновений оказаться погребенным под снегом. И под Данте. И как, должно быть, странно они выглядят со стороны. Похожие, как родственники, промокшие до нитки, раскрасневшиеся и… Ну, Данте еще красив до чертиков. С невыносимыми искрами на дне черных зрачков — легче легкого забыть, сколько охотнику на самом деле лет, и принять его за своего ровесника, уже, вроде бы, повзрослевшего, но никогда не отказывающегося от потрясающих безумств. Настоящий возраст Данте выдают только лучистые морщинки в уголках глаз, но Неро упирается лбом ему в висок, переводит дух и, конечно же, задыхается по второму кругу. Потому что ему нравятся эти морщинки. Очень сильно. Почти так же сильно, как ощущение, что Данте… счастлив вместе со своим демоном? Наглым и несносным, прячущим замерзшие пальцы под его футболкой — рядом с чистой и чудом не промокшей повязкой — и легко накрывающим губами такие же морщинки в уголке его губ. Не только из-за того, что там — слаще всего. Но Неро не отрицает — почему-то, да, слаще. — Так мы никогда не дойдем до бюро, — Данте отстраняется и первым поднимается с земли, потому что его любовник, облепленный сосульками по самую макушку, так по-детски отказывается замечать, что уже дрожит и кутается в не предназначенную для такой погоды куртку. — Точно, — Неро поджимает губы, позволяя выкопать себя из такого удобного сугроба и поставить на ноги, — мы же шли в бюро. И хотели кое о чем поговорить. По крайней мере, Неро хотел. Но еще ни разу не открыл рот, чтобы разрушить свой хрупкий мирок, существующий исключительно из-за того, что он — кровожадный и ненасытный демон — позволяет себе думать, что Данте настолько фиксируется на потрясающей шее, гибкой пояснице, вздернутом вверх копчике… Что не обращает внимания на более провокационные вещи. Может, действительно не обращает. Неро так легко в это верить, потому что Данте никогда не упоминает ни о своем брате, ни о неудачном облике. Вместо этого ерошит колючие волосы, соскальзывает на холку и притягивает Неро к себе, утыкаясь носом в макушку и мурлыча от щекотных поцелуев, которые мальчишка щедро рассыпает по его ключицам. Только иногда Данте требует нежности, потому что… Неро знает, что его зовут Вергилий. И что Данте скучает по нему точно так же, как сам Неро скучает по безмятежному детству — горечь, расцветающая под их ребрами, со временем переплетается настолько плотно, что демон перестает различать, где заканчивается его собственная тоска и начинаются прочитанные эмоции Данте. Просто в какой-то момент — Неро не исключает, что в самую первую ночь, когда он плавился от желания отплатить охотнику за разрывающее его наслаждение — это становится чем-то привычным. Неро чувствует, когда охотнику становится плохо, и сам приходит — подсаживается на диван, вытягивает из-под задницы плетеный плед и укрывает их обоих с головой. Или вытаскивает Данте на улицу — на детскую площадку со слишком узкими и низкими качелями, в парк с жадными утками, катающимися по зеркальной линзе пруда за сердобольными прохожими, которым не посчастливилось купить парочку слоек в пекарне через дорогу. Или в кафе, где Данте пачкает кончик его носа клубничным санди, удерживает мальчишку за ворот футболки, смахивает сливки юрким языком, а потом говорит — ты сладкий. И смеется. Неро смеется вместе с ним. Конечно же. Как только справляется с оглушающим смущением, окрашивающим его кожу в клубнично-алый и мешающим сделать вдох. Неро сам к нему приходит, вовсе не считая себя за назойливого, голодного инкуба. Потому что хочет приходить. Хочет приходить к Данте. Оставаться с Данте. Делать все, чтобы Данте и дальше был счастлив. Потому что Данте — это Данте. Неро каждую ночь кричит в подушку, не боясь получить по шее от разбуженной Нико, потому что сам понимает — это объяснение все только путает. Но Неро не жалеет об этом, с трудом успокаивая сладко сжимающееся сердце, сбивающееся с ритма каждый раз, когда Данте улыбается, оборачиваясь на него через плечо. А не опускает взгляд. Иногда он опускает взгляд. И Неро без раздумий тащит его в парк, в пекарню за хлебом для уток, на диван, в кровать… Не замечая, что все чаще в такие дни сам неудачливый демоненок с самого утра хмурится по совершенно отстраненной причине, а Данте всего лишь спотыкается о сведенные к переносице брови и отворачивается, чтобы поскорее разрушить иллюзию и перестать видеть в своем мальчишке другого человека. По которому он очень тоскует, да. До сладкой горечи, которую так приятно разрушать протяжными, горячими поцелуями неугомонного Неро. Эти чертовы полгода оказываются слишком плотно набиты событиями, из-за которых мальчишке приходится — не очень умело — прятать от него глупую улыбку. И быстрое течение, подхватившее любовников в самом начале этих странных отношений, относит их все дальше и дальше от серьезных разговоров. Все случается будто само собой. Без демонического чутья, точных расчетов и танцев с бубнами. Неро преступно редко вскидывается, уходя в мутную воду на очередном пороге, и думает. Недостаточно часто, позволяя себе слишком много поблажек, но все же думает. Какая-то часть разума не позволяет мальчишке относиться к их связи пренебрежительно. И Неро не знает, мешается это ему, или… Данте уходит выслушивать нудный инструктаж от довольного проделанной работой начальства, а неприкаянный инкуб заваливается на бесформенный пуфик в комнате отдыха — поближе к обогревателю, накрытому его промокшей курткой. Неро планирует потратить свободное время на размышления о том, что конкретно он скажет Данте, если в ответ на поджатые губы охотник не потащит его в постель, а качнет головой и бросит нарочито небрежное — валяй, пацан, давай придадим этой херне немного смысла. Но вместо этого, как назло, вспоминает прошедшую весну. Эти полгода смазываются для него в единую мутную киноленту, в которой яркими вспышками проносятся огромные зубастые демоны, Данте, лесополоса за городом, где ноги увязают по колено, и сделать шаг — почти титанический труд, сдержанно улыбающийся Кредо, зачитывающий очередной рапорт, в котором его, Неро, заслуги признают даже самые консервативные охотники, Данте, обжигающий горло ликер… Кажется, апельсиновый. Точно апельсиновый. С сорокапроцентным содержанием спирта. И синим пламенем, танцующим над ровной каймой бокала. Данте. Снова Данте, который кладет руку на его плечо, пьяно хохочет, переводит дух и советует — не прижимайся губами — горячо. Неро жмется губами к его виску и кивает. Он запоминает окончание весеннего сезона только потому, что внезапно понимает — болтающий без умолку Данте так редко говорит что-то по существу. Увиливает, льстит, отшучивается, доводя мальчишку до белого каления, дожидается, пока единственным вопросом, зудящим на его языке, останется — какого, блять, черта? — и только потом благоволит спуститься к разъяренному ребенку, чтобы… Наверное, чтобы его вкрадчивые ответы имели больший вес. Со временем Неро соглашается, что, да, тактика работает четко и отлажено, потому что тихий хриплый голос потом еще долго звенит в ушах. Но привыкнуть к этому не может. Заканчивается весна. Они пьют горячий ликер, будто за древними стенами испещренного трещинами бюро не стоит знойная жара, от которой вскипает даже асфальт. Неро сидит на диване, стараясь не шевелиться и не отлипнуть от единственной поддержки — такого же пьяного, не затыкающегося ни на секунду Данте, а рядом с ними ютится еще десяток матерых охотников, распивающих высококлассный виски. Данте обещал, что проставится, если его новый напарник не сбежит в первый месяц, — Данте держит свое слово. Только Неро кажется, что проходит всего пару дней — ему до сих пор так кажется, — один из которых они катаются по бесконечной кровати, стараясь приласкать каждый сантиметр обнаженной кожи партнера, а второй — ищут в чвакающих болотах слетевший с ноги ботинок. Но проходит месяц, Данте хвастается своим уловом — и трясет мальчишку за плечо, будто говорит вовсе не про побежденных демонов, — опрокидывает в себя еще один бокал синего огня и спрашивает: — Ну, ты как? Неро не сразу понимает, что Данте обращается к нему, потому что ловит — искры перед глазами — ускользающие мысли и с трудом складывает их в слова. Но пожимает плечами, опуская голову опасно близко к коленям. — Ты так и не рассказал… — он выпрямляется, укладываясь затылком на широкую грудную клетку, и прикрывает глаза, нежась от вплетающихся в волосы пальцев. — Ты не рассказал, почему отшивал всех, кого к вам… кого к вам приводил Кредо. И не рассказал, почему взял меня. — Я решил, что ты все уже понял, — Данте и не думает отступать от своей схемы. Но пальцы мягко массируют упругую ложбинку на загривке, и Неро, конечно же, все ему прощает. — А я не понял, — и недовольно урчит. Потому что говорливые охотники мешают ему перелезть на удобные колени, уткнуться лбом в широкую шею и провалиться в небытие, чтобы проснуться спустя пару часов и застать распаленного подобным поведением Данте, размашисто притирающегося между его ягодиц тверд… Данте долго молчит, и Неро начинает казаться, что он отобьется чем-то банальным — ты выносливый, сильный и ловкий. Твой демонический слух не раз спасал нам жизни. В нашей профессии слишком много крови, и неженкам тут не место. Но Данте — никогда — его не разочаровывает. Целует в висок, совсем как маленького ребенка, и роняет, как что-то самой собой разумеющееся: — Ты ловишь кайф от хорошей драки, но знаешь цену любой жизни. И сражаешься не ради того, чтобы ее отнять. Я слишком часто встречал людей… меняющих эти понятия местами. Кажется, в ответ Неро что-то невразумительно булькает, окончательно хмелея от подобной похвалы. И все-таки опускается на колени своего охотника — соскальзывает с груди и пристраивается щекой на удобных бедрах. Оглушительно краснея и даже не думая скрывать этого факта ни от улюлюкающих охотников, ни от паскудно ухмыляющегося Данте. Весна заканчивается, и Неро тонет, уходя под воду без всякого сопротивления. Потом заканчивается жаркое лето. С бултыхающимися в пруду утками и ночными телепередачами. И, видимо, осень. Над подсыхающей курткой поднимается пар, и Неро нехотя сдвигается с пуфика, чтобы перевернуть ее другой стороной. Тяжелая дверь за его спиной тихо скрипит, и в комнату отдыха заваливается воодушевленная Мэри. Неро вдыхает полной грудью, смеряет девушку абсолютно невидящим взглядом, помечает табличкой «не Данте» и забывает даже поздороваться, смакуя в памяти потрясающие вещи, происходившие этой осенью в издевательски коротких промежутках между охотой. Не менее потрясающей и… Мэри не устраивает откровенное игнорирование своей персоны, поэтому она возвышается над забывшимся инкубом и буквально прилепляет ему на лоб новый рапорт. Может быть, последний в этом сезоне. — Этот — мой, — девушка вздергивает нос и скрещивает руки на груди, явно не собираясь выслушивать какие-либо возражения. — Окей, — Неро подхватывает несчастный листок, бегло скользит взглядом по пометке «семь метров в холке» и безропотно протягивает его обратно. В любом другом случае он вцепился бы в такого зверя зубами и когтями, лишь бы не отдавать охотнице, но сейчас… Неро мечется между сладкими воспоминаниями и почти болезненной необходимостью сказать Данте хоть что-то, когда они снова окажутся один на один сегодня вечером. Для незначительного настоящего просто не остается места. — Знаешь, весь смысл пропадает, если ты так просто сдаешься, — Мэри ловко подсаживается на валик дивана, продолжая нависать над поникшим инкубом. — Я почти чувствую себя виноватой! — Извини, я не специально, — Неро задирает голову и щурится свету лампочек на потолке. Мэри, подсвеченная с затылка ярким ореолом-нимбом, кривит губы. И демон признает — она может строить любые гримасы, но все равно останется святой. Вероятно, единственной, кто способен вытерпеть своего друга и его карманного инкуба. — Еще хуже! — девушка протяжно вздыхает и заваливается на диван, предвкушая неловкие вопросы. Между ней и Неро натягивается звенящее напряжение, и мальчишка против воли возвращается в реальность. — Даже не думай, что я начну спрашивать, что случилось. Знать этого не хочу. — Ты знаешь, — он закрывает глаза, чтобы помешать этому, но проваливается. Мэри все про них знает. Именно она рассказывает Неро про Вергилия. Правда, не про их ссору двадцать лет назад и даже не про причины, по которым Данте греет под боком инкуба с его внешностью. Девушка точно так же скрещивает руки и фыркает — «Вергилий. Имя, которое тебе не стоит произносить вслух, если хочется и дальше пастись около этой кормушки. Вергилий». И больше мальчишка ничего из нее не вытягивает. Глупости, возможно, но иногда Неро кажется, что Мэри больше волнуется за него, чем за своего старого друга. И это заставляет его нервничать еще сильнее. — Я внезапно понял, — звучит смешно и жалко, — что прошло полгода. А я, ну, такой. До сих пор. — Фантастика, — тянет Мэри, разводя руками. — И что ты хочешь от меня? — не злобно, но и не участливо. Но кое-что Неро уясняет еще в тот день, когда Данте впервые накрывает тяжелой ладонью его позвонки, — Мэри не хочет быть человеком, вносящим ясность в их отношения. Из-за природного благоразумия или обиды на Данте за периодические напоминания о каком-то «косяке», после вопросов о котором парочка мычит и жует языки, оставляя Неро строить догадки в гордом одиночестве. Как будто у него не находится других вещей, так успешно забивающих раскалывающуюся голову. — Скажи, — Неро сглатывает и отворачивается, пряча взгляд, — скажи, что Данте не пошлет меня нахер, когда я попытаюсь поговорить с ним. — Когда? Неплохо, — Мэри смакует звенящую тишину и треплет нервы нетерпеливому ребенку, прежде чем отвечает. — Данте не пошлет тебя нахер. Он мог бы послать. Если бы считал секс с тобой чем-то грязным или… Если бы Данте считал, что делает что-то постыдное и неправильное, и боялся, что ты загонишь его в угол своими кривыми попытками расставить все по полочкам. Но он не считает. — Это он тебе так сказал? — грудная клетка внезапно становится совсем невесомой, а сердце сладко сжимается, разнося эту легкость по широким артериям. И Неро с трудом сохраняет беспристрастное выражение лица. Зачем-то. — Вроде того. В контексте «отъебись, детка, я знаю, что делаю», — Мэри нарочито лениво переворачивается на бок, подпирая ладонью щеку. — Эй, Неро, — но быстро сбрасывает с себя напускное безразличие. — Мне нравится, что хотя бы ты относишься к этому серьезно. — Но..? — Никаких «но». Ты хорошо влияешь на Данте. И он это замечает. Поэтому я буду рада, если вы, знаешь, перейдете на новый уровень. Мэри говорит это так просто — охотники многое делают просто, — но Неро все равно опускает взгляд — совсем как это делает Данте — и силится выдавить из себя хотя бы намек на улыбку. Его, вроде бы, поддерживают, а это дорогого стоит. Это буквально то, что Неро никогда не надеялся получить от людей — от Мэри и Кредо, ради которых он теперь полезет и в пекло — с безусловным правом стрелять в него на поражение. Но… Новый уровень? С демоном похоти? Хорошая шутка. Неро почему-то не смешно. Он не хочет переходить с Данте на новый уровень. Не видит этот новый уровень. Только упирается ладонями в острую кромку мутного, непроглядного льда, потому что даже не представляет, что бывает лучше. Что кто-то может относиться к нему, не как к удобному любовнику, внимательному партнеру, хорошему напарнику или товарищу. Для кровожадного демона не существует понятий вне этих рамок. Неро уже захлебывается благодарностью и действительно дорожит всеми званиями, которых удостаивается за прошедшие полгода. Дорожит молчаливым признанием Кредо, шутливыми соревнованиями с Мэри и.. Данте. Целиком и полностью. Взамен обласканный инкуб всего лишь хочет сделать все, что потребуется, чтобы Данте больше не кривился от горечи, натыкаясь боковым зрением на выбитый в памяти силуэт. Может, Неро слишком расслабляется, позволяя себе усыпить бдительность, но он уже давно не чувствует у своего человека даже мимолетных желаний, направленных на других людей. Данте видит в своих фантазиях подрагивающие ресницы — светлые, как и у него, но сейчас темнеющие от выступающей влаги, — острые скулы, шикарную шею, крепкий пресс, поджимающийся на каждом толчке… И довольно рокочущий демон подначивает самого себя — все в порядке, все так и должно быть, ему понравится, если ты продержишься еще немного, а потом все-таки сорвешься и заскулишь. Тебе ведь хочется скулить? Смотри, Данте хочется, чтобы ты скулил! От собственного голоса становится горячо и сладко. Неро решит все проблемы, если сменит облик. У него останется подтянутое тело, выступающие позвонки и гибкая поясница. И потрясающие навыки, каждый раз приводящие Данте в восторг! Только за эти полгода он учится воспринимать почти безвозмездную нежность и безоговорочное принятие его природы, как должное. И готовится дорого за это расплатиться, потому что… Он решит все проблемы, если сумеет сменить облик. Потому что только так он останется с Данте. Больше всего в жизни он хочет остаться с Данте. Конечно же, если Данте позволит. Неро готов не просто сменить облик, а вылезти из кожи, если Данте позволит ему притираться щекой к его подушке, если еще раз накроет со спины, прижмется к шейным позвонкам и жарко выдохнет, обнимая мальчишку поперек талии. Но. Обломанные ветви не колются и не будят по ночам, привычно отстукивая свой рваный ритм по оконному стеклу. Молодое тело, поделенное поровну между человеческой и демонической кровью, привыкает быть чем-то одним. Чем-то конкретным. Желанным для человека, к которому накрепко привязывается. Неро задыхается, будто его действительно замуровывают подо льдом без единой возможности вырваться. Чужая кожа прирастает намертво — не соскоблишь. А под ней, во вздутых венах, что-то чернеет и жжется — вся сладкая пыльца, до этого скапливающая в легких, вспыхивает и прогорает до золы. — Мэри? — Неро смотрит, не моргая, на свои ладони и ждет, когда кровь разнесет отраву по организму. И не дожидается. Кожа остается такой же белоснежной, расчерченной тонкими, едва заметными царапинами от подтаявшего льда. — Что? — охотница тяжело вздыхает, разумеется, замечая, как мальчишка дрожит, вспарывая острыми мурашками липнущую к спине футболку. Данте видит в нем Вергилия? Он хочет заботиться о своем брате, поэтому так бережно относится к грубому и зубастому демону? С самого первого дня? Так ведь? Так в… Да. — Нет, — Неро качает головой и впервые жалеет, что чужие пряди не спадают на сведенные брови и не скрывают это жалкое выражение. — Ничего. — Думаешь, я не отвечу? — Мэри проявляет чудеса терпения, и это тоже режет демона по живому. — Я не знаю, что спросить, — голова гудит, а переполненные вены, только чудом не чернеющие от расцветающей под сердцем горечи, полыхают. — Я даже не знаю, что сказать Данте. Я не знаю, что хочу сказать, Мэри. Я с самого начала все делаю неправильно и делаю ему больно, но я не хочу ничего менять. Даже если наши отношения неправильные и нездоровые. Я просто не хочу… Даже так. Неро согласен даже так. Пусть видит, кого захочет. Только пусть дальше смотрит. Когда он успел смириться с..? — Неро, — Мэри резко выпрямляется и сдвигается к самому краю дивана, чтобы заглянуть в лицо поникшему ребенку. — Давай честно. Поверь, Данте не стал бы терпеть назойливого мальчишку, если бы получал от этого мальчишки только головную боль и терзание старых ран. Подумай об этом. А не о той херне, из-за которой сейчас выглядишь в точности, как Вергилий, — девушка раздраженно фыркает. Но взамен ласково сжимает опущенные плечи, встряхивает и держит, пока Неро унимает дрожь. — Остынь. Не бросайся выяснять отношения только из-за того, что тебе что-то внезапно в голову ударило. Прислушайся к Данте. Не думаешь, что он смертельно обидится, если ты еще раз обвинишь его в «нездоровом» влечении к своему брату? Неро усмехается. Вот черт, эта святая — страшная — женщина знает, что плел инкуб-неудачник в первую встречу с ее дорогим другом. Но еще страшнее — Мэри читает его не хуже чистокровной демоницы. Вскрывает плотную чешую, обнажает уязвимую кожу и безжалостно рассекает ее хлесткими словами. Чтобы вложить в рану пахучие, нежные травы, способные устранить всю желчь и гарь, разъедающую Неро изнутри. Можно спорить, работают ли такие методики, но становится легче. Неро действительно стыдно, что он готов клеймить Данте извращенцем или… К тому же, что плохого в стремлении переложить свои эмоции с человека, о котором ты катастрофически долго и бессмысленно тоскуешь, на кого-то другого? Кого-то, кто с благодарностью примет любую заботу и постарается отплатить за нее в тройном размере. Что плохого, если в процессе светлые эмоции немного сменят тональность? Станут ярче, горячее, безрассуднее. Если никто не будет против, если никто не пострадает? Не из этого ли прорастают демоны похоти? Извратить самое сокровенное. Сбросить самое трепетное и нежное до базовых инстинктов. За них так просто ухватиться, так легко раздербанить, взъерошить. Возбудить. Не отвертишься, прижмешь к стене, чтобы только совладать, чтобы остановиться хотя бы столкнувшись, раз тормоза отказывают под безжалостными ласками чудовища, рожденного, чтобы развращать все, к чему прикасается, чтобы портить, делать пригодным для себя, под себя и… Неро воет, снова съезжая на постыдную дрожь, не унимающуюся даже от ощущения ломкой рубашки, пахнущей свинцовой стружкой, под пальцами. Мэри больше не трясет его, чтобы успокоить. Только вглядывается в беспомощно поджатые губы и ждет — заплачет или нет. Опыт общения с суккубами услужливо подсказывает — будет лучше, если заплачет. Но язык не поворачивается сказать хоть что-то, что подкинет дров в костер чужой истерики. Шипящий и впустую отплевывающий клубы едкого дыма. Даже дети демонов остаются детьми. А этот мальчишка — раньше времени нахлебавшийся горя — ввязывается в вещи, которые еще не раз заставят его страдать. — Ладно. Давай еще честнее, — Мэри замолкает, подбирая слова, а потом отсеивает большую часть, способную задеть несносного ребенка. — Ты не успокоишься, если будешь каждый день видеть в зеркале этого человека… — Я не могу… — Неро не успевает поймать себя за язык и напрямую признается в бессилии. — Пытался, но не могу ни за что зацепиться. Пусто. Совсем. Мэри фыркает. Ребенок еще и врет, как дышит. Причем, что вдвойне паршиво, самому себе. Но, слава всем богам, с причинами, по которым Неро — кропотливо разрывший бардак в голове ее друга, выкинувший оттуда отретушированных красоток из глянцевых журналов и свивший удобное гнездышко в самом теплом месте — не замечает слона в комнате, разбираться придется самому Данте. — Неро, кого ты пытаешься удивить рассказами, что в голове у твоего обожаемого напарника совершенно пусто? Я не об этом. Ты не успокоишься, пока лично не убедишься, что эти двое не испытывают друг к другу… Что эти двое испытывают друг друга исключительно на прочность, — Мэри ухмыляется и понижает голос до заговорщического шепота, крепко удерживая шокированного демоненка за шиворот. — Я пыталась помирить этих идиотов двадцать лет. Но, видимо, все это время воздействовала не с той стороны. Данте — баран, если ты еще не заметил. Весь день рождения ждал звонка от братца, а дождался тебя. Может, это знак? — П-погоди! — Неро выворачивается из хватки и почти валится на пол, лишь бы сбежать от фанатичной охотницы. — О чем, ты, черт побери, говоришь? — Ты спрашивал, почему они поссорились, — Мэри обреченно вздыхает. Она все-таки поддается обаянию очередного строящего жалобную мордашку демона. Кто бы сомневался. — Не надейся, что я выложу тебе всю подноготную и упрощу Данте задачу. Пусть сам объясняется, раз ввязался в отношения с инкубом после всего… Не важно. Вергилий с Данте всегда друг друга стоили, но тогда наговорили действительно много херни. Особенно Вергилий. Я предполагаю, что он до сих пор думает, что Данте на него обижается. А Данте, ну… — Делает вид, что так и есть? — до Неро доходит. — Ты хочешь, чтобы кто-то напрямую сообщил Вергилию, что ему стоит быть… настойчивее? — Этому кому-то придется вероломно залезть в телефон Данте, чтобы узнать нужный номер. — Мэри, — Неро смелый, даже безрассудный, но… — Да я и слова выдавить не смогу! Я демон, который ходит с его обликом и спит с его братом..! — И планирует продолжать в том же духе, — режет Мэри. За дверьми комнаты отдыха слышатся приглушенные голоса покончивших с нудными совещаниями охотников, и девушка снова переходит на шепот. — Неро, ты говоришь, что не хочешь, чтобы ему было больно. Но ему больно не из-за тебя, ты-то как раз все делаешь правильно. Правильно, слышишь? Неро вздрагивает. Правильно. Потрясающее слово. Подкупающее его эффективнее прочих, вплавляющееся клеймом на обратную сторону век, где уже горит привычная улыбка его человека — оборачивающегося через плечо и нарочито небрежно сгребающего в охапку плетущегося следом мальчишку. — А теперь, — Мэри кивает своим мыслям и поднимается на ноги, — иди умойся. Выглядишь плачевно. А я пока отвлеку твоего ненаглядного. По рукам? — она протягивает ладонь, чтобы помочь Неро подняться. И Неро почти не колеблется, принимая вместе с помощью и коварный — способный все перевернуть с ног на голову — план. Данте будет счастлив. Больше привязавшемуся к нему инкубу и не требуется. — По рукам. Хоть я и пожалею.