Каштановые свечи

Неро умывается ледяной водой, стараясь избавиться от въевшейся под кожу гримасы, но зеркало над покосившейся раковиной продолжает высмеивать мальчишку, отражая привычные, в общем-то, тени, залегшие между сведенных бровей. Раньше Неро хмурился очень часто, но никогда не считал это проблемой. Наоборот. Черту, присущую лишь — он никогда так не ошибался — ему, настойчиво пробивающуюся сквозь любой облик, инкуб встречал, как верного друга. Выглядеть злым и кровожадным было выгодно. Настырные придурки в баре мгновенно отшатывались от захмелевшей Нико, как только ее друг отклонялся со своего стула и кромсал их стальным взглядом, ясно намекая, что еще одна выходка — и они вылетят из заведения еще до того, как появится вышибала. И новые знакомые не лезли с тупыми вопросами — тебе нравятся твои любовники? Ты получаешь, ну… удовольствие от этого? Ты не чувствуешь себя, ну, гря… Ох, извини, кажется, это было грубо. Почти не лезли. Кто же знал, что когда-нибудь Неро ответит: Да. Да, боже. Нет, вроде бы, нет. И посмеется вместе с ними, пряча от косых взглядов алеющие скулы. Кто же знал, что у него — не раз и не два — появится причина расслабиться, откинуться на прохладные подушки, закрыть глаза и жалобно прикусить губу, ежась и всхлипывая от щекотки, расцветающей на пояснице от чужого — жаркого и надорванного — дыхания, бередящего чувствительную кожу на сгибе шеи. Кто же знал, что Неро — ощущавший на своем опыте, что такое быть загнанным в угол — найдет угол, где захочет свернуться клубком, подлезть под тяжелую руку и урчать, наслаждаясь грубоватыми пальцами, лениво перебирающими короткие прядки. В уголках глаз что-то вспыхивает — будто горечь, не сумевшая выплеснуться в кровь, находит другую лазейку — и так же быстро гаснет. В конце концов, не в первый раз Неро скрывает от человека настоящие чувства, подставляя свету только кривую маску. Только в этот раз он вовсе не хочет врать Данте. Просто старается «не выглядеть, как Вергилий». Получается… криво? Охотники, вдоволь насмотревшиеся друг на друга на совещании, не собираются вместе, а разбредаются по домам еще до того, как Неро заканчивает водные процедуры и вылезает из укрытия, чтобы сразу оказаться в компании, в которой он чувствует себя почти комфортно. Мэри все еще сидит на диване, но теперь со скучающим видом перебирает вверенное ей снаряжение — пару лишних магазинов с патронами и громадный гарпун, аккуратно запакованный в кожаный чехол с легко отщелкивающимися кнопками — и принимает у Кредо документацию, позволяющую копаться в земле на частной территории какого-то бизнесмена-неудачника, выкупившего участок соснового леса, где гнездовались… Далеко не обещанные перепелки. — Смотри, как нам повезло с капитаном, — и Данте. Конечно же, Данте. Безошибочно определивший, какой именно пуфик все это время грел его демоненок, и утонувший в нем почти по уши. — Кредо с таким трудом достал дополнительные патроны! Передай ей, чтоб не мазала, — торчит только макушка. И острый язык. Неро планирует прикусить его, чтобы охотник больше не вздумал язвить своей святой подруге. Поэтому подкрадывается со спины и цепко накрывает каменные плечи, обещая скорую расправу. Не замечая, как тени на переносице разглаживаются и совсем истлевают, не выдерживая натиска ярких лампочек, превращающих эту комнату в очередной угол, в который Неро с удовольствием забьется, если вдруг станет совсем тоскливо. Лампочек. Конечно же, лампочек. — Она никогда не мажет, — Мэри не сдает позиций, подмигивая лукавому демону, нависающему над ее другом. — Поэтому я охочусь с ней. А не с тобой. — Ах, Леди, вы ранили меня в самое сердце. Без промаха! — Данте нагло ухмыляется и запрокидывает голову, не глядя — и не думая — пятная губами запястье демона. — Я ни разу не видел, чтобы Данте промахивался, — мгновенно переключающегося на отстаивание интересов своего человека. — Все мы знаем, куда ты в это время смотрел, — нараспев проговаривает Мэри, одним плавным движением закидывая на плечо тяжеленный гарпун. Она выскальзывает в коридор, но сначала легко пихает Неро бедром и свистяще шепчет ему на ухо: — Перебежчик! — и смеется. Даже Кредо улыбается, молча наблюдая за их шутливыми перепалками. И радуется, что его подопечный не просто попадает в хорошие руки, но и с комфортом устраивается в объятьях кого-то, вроде Данте. Лучшего охотника, не самого плохого человека… Как по-хорошему глупо они вдвоем выглядят, когда напрочь забывают об окружающих людях или расслабляются в обществе тех, кому доверяют. Данте тоже неплохо устраивается. Смыкает веки и покорно подставляется под самую сладкую месть. Неро нарочито грубо мнет его плечи, переходит на шею, треплет волосы, тянет и зачесывает наверх. Приглаживает, пересчитывая мурашки, чтобы не только чувствовать, но и видеть, куда именно стоит надавить, чтобы заставить охотника благодарно льнуть к сильным рукам. Это все пустяки. Всего лишь дружеская забота о напарнике, который всю прошлую неделю — и целую осень — спал, где придется. В неудобной позе, неестественно прогибаясь в позвоночнике, чтобы не спугнуть пригревшегося под боком демона. Всего лишь забота. Привычно переходящая в странную прелюдию. Ничем не заканчивающуюся, но неизменно оставляющую после себя горячую патоку, тягуче перекатывающуюся на языке. — Раз Мэри отказывается от помощи, а Кредо впервые не может придумать, чем нас занять… — Данте уже размыкает губы, чтобы предложить мальчишке острую пиццу, чистое постельное белье на широченной кровати и двенадцатичасовой сон, предшествующий или следующий за хорошим сексом, как Кредо все-таки находит, чем обломать его планы. — Если на то пошло, — он не очень радуется необходимости тревожить теперь уже свой отряд по пустякам, не связанным с самыми опасными тварями, но обстоятельства складываются не в их пользу. — Неро, если ты не против… У меня есть небольшая просьба. — Да, конечно. Что нужно сделать? — Неро откликается мгновенно — неугомонный ребенок, — а Данте приглушенно ворчит, грозясь схлопотать еще пару комментариев насчет своего «преклонного» возраста. Кредо незамедлительно, будто и не ожидая другого ответа, придвигает к себе пухлую папку с документами и выкладывает на журнальный столик несколько скрепленных листов: чье-то личное дело и глянцевую фотокарточку с двумя девчонками — совсем подростками — обнимающими друг дружку за плечи и широко улыбающимися на фоне цветастых занавесок фотобудки. — Девушка справа — суккуб. На одну восьмую, если верить нашим подсчетам. Семнадцать лет, совсем недавно достигла половой зрелости. И пропала. Около месяца назад. Не сменила облик и не явилась на регистрацию, как они любят делать, — поясняет охотник, отлистывая еще пару рапортов, плотно исписанных его мелким почерком, — а именно пропала. К нам пришла ее напуганная подруга. Сообщила, что последний раз они виделись в одном толерантном баре… — Там работает Сворм, — кивает Неро, бегло осматривая документацию. — Она ушла с кем-то? — Да. С мужчиной. Подруга его внешность не запомнила, потому что была пьяна, но рассказала… — «Молодой, высокий, метр восемьдесят-девяносто. Вежливый, приятный на вид». Не густо. — Может быть, твой друг знает чуть больше. Я сначала думал пойти сам, но, к сожалению, даже самые лояльные полукровки не любят иметь дело с бюро. Есть вероятность, что он решит, что я хочу привлечь девушку к ответственности за пропущенную регистрацию, и не захочет рассказывать, где ее искать. — По этой причине вторая девчонка так долго не обращалась к нам? — Данте не остается в стороне и перетаскивает пуфик ближе к столу. И к своему мальчишке, нацепившему обеспокоенное, ужасно серьезное выражение лица. Выглядящее, конечно же, сексуально. Нужно быть глупцом, чтобы отрицать очевидное, но… — Не доверяет страшным дяденькам-охотникам. А тем временем разложение мягких тканей в подходящих условиях вполне укладывается в один месяц. Неро пихает его локтем, хоть и признает — нет ни единого шанса, что белокурая красавица с догорающими летними веснушками окажется жива спустя такой долгий промежуток времени. Но каждый первый «дяденька-охотник» запросто отмахнулся бы от перепуганной девушки, заявись та в бюро с новостью, что ее подруга-суккуб вчера покинула бар в обществе галантного кавалера и до сих пор — какая наглость! — не отписалась, каков он в постели. Защита демонов мало волнует бюро, хотя преступления против них случаются едва ли не чаще, чем… — Не переживай, если ты пропадешь, — Данте с легкостью вырывает своего демона из размышлений, — я уже через час подниму на уши весь Бостон, — и смотрит, больше не отрываясь и не отворачиваясь, позволяя Неро прочувствовать стальную серьезность, остро сверкающую под привычной усмешкой. — Я справлюсь за пол… — Неро остается только криво парировать, сглатывая склизкий ком, внезапно искажающий его голос до постыдного хрипа. — Если ты пропадешь, я справлюсь за полчаса. — Не будем это проверять, — вкрадчиво соглашается довольный произведенным эффектом человек. — Кажется, у нас намечается празднование окончания сезона? Давно я не бывал в барах. Твой друг все еще на меня дуется, так ведь? В конце концов, я увел у него из-под носа такого прилежного любовника..! — Нет. Ну уж нет! — у мальчишки, почти привыкшего к подобным выходкам, краснеют только кончики ушей. Так хочется зацепить их короткими, человеческими клыками, зарыться носом в растрепанные волосы, чтобы горячая кровь разнесла потрясающий оттенок на скулы, щеки, шею. Чтобы Неро не вздумал переживать и тревожиться, чтобы смущенно бормотал, пряча глаза в сгибе локтя, вяло сопротивляясь и медленно отдаваясь удовольствию. Сегодня. Сейчас. Сейчас же. — Топай домой. Я быстро все выясню и приеду. Иначе это затянется надолго, а… — А терпение у тебя не железное, да, демоненок? — лучше всего на свете Данте делает вид, что это вовсе не он и вовсе не специально доводит окружающих его людей до белого каления. Неро все-таки вспыхивает — даже губы дрожат — и рычит, стараясь держать язык за зубами, но в мыслях подробно и обстоятельно расписывая, какой Данте наглый, невыносимый, самовлюбленный придурок, как глупо он скалится, как красиво и лукаво жмурит светлые глаза, вскинув подбородок, как у его инкуба сжимается сердце от одного беглого взгляда — отвернешься, чтобы не обжечься, и все равно выжжешь на веках стальной блеск. Хочется запустить пальцы в мягкие прядки и зачесать, чтобы не мешались. Чтобы смотреть и целовать, пока губы не начнет саднить, позволяя ронять только бессвязные звуки и имя своего мучителя. Данте шелестяще смеется ему вслед, подпирая ладонью щеку, и наслаждается видом. Вывернутый наизнанку капюшон наспех наброшенной куртки не скрывает ни-че-го. Особенно — алеющую кожу на выступающих шейных позвонках. Горячую. Наверняка горячую. Он слишком ярко помнит, каким его разозленный мальчишка бывает горячим. Расплата им обоим придется по вкусу. О чем Неро там переживал? К черту. *** В баре стоит удушающий запах горячего, будто перебродившего рома. И продрогший Неро, наспех сбивший с берцев налипшую слякоть — снег надолго не задерживается, — рефлекторно принюхивается, стараясь определить, кто из людей, загородивших барную стойку, источает такой соблазнительный в это время года аромат. Слегка кислый, но из-за этого проникающий только глубже в легкие. Винный и горький от апельсиновой цедры, теплый до жжения, въедающийся под кожу перемолотой коричной пылью. Раздразнивающий язык до бескомпромиссной жажды, наступающей на пятки вне зависимости от того, как давно тело получало необходимую влагу. К счастью для Данте — близкого, желанного без всяких оговорок и проникшего уже даже не в кожу — в кости, — источником этого обескураживающего безобразия оказывается пузатая керамическая кастрюля с подогревом. Доверху наполненная пряным грогом по рецепту от гениального бармена. Который наслаждается своим звездным часом и счастливо жмурит черные глазенки, лишь изредка отворачиваясь от стойки, чтобы сдвинуть металлическую крышку, неизменно выпустить в воздух клубы тяжелого пара и разлить по толстостенным бокалам темный, кристально чистый отвар, целую ночь томившийся на медленном огне. Неро чуть не забывает, зачем он вообще приходит к старому другу. Лукавый змей знает науку, рушащую стены между людьми и демонами и играющую на их вечном стремлении дразнить свои чувства чем-то настолько многогранным и потрясающим. Терпким и липким, горьким и душным, сладким и… — Признавайся, ты сцеживаешь туда свой яд. Другого объяснения у меня просто нет, — Неро жалеет, что не носит с собой термос, потому что эту вещь ему хочется разделить с Данте. Наверное, чтобы показать ему хотя бы отголосок той сладости, которой каждый раз захлебывается инкуб, судорожно сжимая коленями его бедра. — Все есть лекарство, — Сворм подмигивает другу и рефлекторно пробует языком воздух. Он, как многие другие демоны, ориентируется в мире, опираясь больше на вкус и запах, чем на зрение. Видимо, именно поэтому и достигает таких высот. — Хотя твои слова, знаешь ли, переходят грань вредности. — Это был комплимент, — фыркает Неро. — Сделай скидку за старания. — Никакой пощады, — демон показушно кривится, но быстро сдается и срывается на шелестящий смех. — Хлебнешь горя, раз уж польстил меня своим присутствием? — Горя? — Гостям нравится, — он кивает на простенькую меловую доску над стойкой. «Горе. Шесть долларов». Ничего лишнего. — Кажется, к вечеру здесь будет не протолкнуться. Лови момент, пока все не выпили. — Нет, спасибо, — Неро качает головой, хотя все еще раздувает ноздри. Распалять себя в гордом одиночестве, да еще и размышляя, как бы Данте отреагировал на хмельное лакомство, нет никакого желания. — Я пришел по делу. — Нико опять кто-то не заплатил? — Вовсе нет. С Нико все хорошо. За этим я слежу. Но сейчас я пришел… потому что Кредо попросил. Помнишь, это тот охотник, который помог мне полгода назад. А потом познакомил с Данте. Что бы ты ни думал о них обоих. И о бюро в частности, — глянцевый полароид скользит по стеклянной стойке и мгновенно оказывается в цепких пальцах змея. — Месяц назад эти девушки, — Неро оборачивается за спину, хмурится, вспоминая рапорт, и кивает в дальний угол, — сидели за тем столиком. К ним подсел высокий мужчина, заказал два лавандовых коктейля для них и, видимо, что-то для себя. Ушел с блондинкой. С суккубом. Больше ее никто не видел. Мне очень поможет, если ты вспомнишь хоть что-то. Ответ «иди к черту» не подходит. Это важно. Сворм тяжело вздыхает и, видимо, записывает Неро в число безнадежных. Что может быть страннее инкуба, выслеживающего своих же по наводкам бюро? — Ничего он не заказал тогда, — может быть, парень, который проходит мимо меню, кропотливо составленного лучшем барменом во всем чертовом Бостоне? — Как и сегодня. — Погоди, ты его знаешь? — Неро загорается так — как и всегда, — что всякие сомнения отпадают. Попавшийся в руки охотников мальчишка безвозвратно потерян для общества демонов. — Ага, заходил к нам. И еще в клуб ниже по улице. До невозможного мутный парень. Спокойный, вежливый, да, но… Никогда не брал ничего из моих рук. Даже от счетов отшатывался. Но сегодня ушел с Ли, а она тоже свое происхождение, — за спиной Сворма звонко лязгают бутылки, нарочно поддетые ловким чешуйчатым хвостом, — совсем не скрывает. — Ты знаешь, где его искать? — от рокочущего инкуба отшатываются новоприбывшие посетители. Сворм провожает их безучастным взглядом и без промедления лезет под кассу, заставляя Неро перегибаться через стойку, чтобы быть услышанным. — Дом? Улица? Во что одет? Приехал на машине? Как он пахнет? — Вали в подсобку, — глухо отзывается демон, — растолкай Роя, пусть проверит камеры. Я найду чек, на нем высвечивается имя. Придурок оплатил заказ по карте. Есть вероятность, что по своей. Неро расталкивает всех, кто попадается ему под руку. Уже через пять минут он выбивает номер раритетной развалюхи прошлого столетия — Нико за такую не взялась бы даже за очень большие деньги — и примерный адрес подозреваемого, раскопанный — вероятно, не вполне законным способом — всполошившимся Кредо. Охотник настоятельно рекомендует Неро обождать и не лезть к потенциально опасному человеку в одиночку, но инкуб набирает Данте, сообщает ему координаты и свои намерения и срывается вглубь проспекта — к старым домам, окруженным панельными новостройками — ровно в тот момент, когда слышит в трубке четкое «ясно, еду». Ни попыток вразумить, ни напоминаний, что демон — даже состоящий на службе бюро, даже по веской причине — просто не имеет права вламываться в чужие квартиры и угрожать их владельцам. Данте прекрасно понимает — слова бесполезны. Неро переживает за судьбу девчонки-суккуба, так некстати попавшей на крючок опасного человека — Неро знает опасных людей, — поэтому вряд ли остановится. Разве что врезавшись в стену. Но Данте постарается успеть до того, как это случится. Зимнее солнце уже прячется за крышами, когда Неро, обшаривающий каждый двор в поисках машины с проржавевшим бампером и круглыми фарами, наконец-то находит нужный. Такой же древний, как и все вокруг. С покосившимся каменным козырьком над железной дверью и деревянными оконными рамами. В ближайшем будущем его наверняка спишут под снос, выселив всех жильцов — даже тех, кто ютится в подвалах, недовольно клацая ощеренной пастью — куда-нибудь, где ледяной ветер не будет насвистывать мелодию, гуляя за плохо подогнанными стеклами. За которыми пока что горят теплые огни. Множество теплых, мешающихся огней. Обостренные чувства инкуба ловят каждое движение за тяжелыми, разноцветными занавесками, каждый звук и шорох. Где-то гаснет свет. Сквозь скрипучую форточку выскальзывает наружу пушистый кот, оставляющий на тающем снегу глубокие черные проталины. Жестяной водосток дребезжит на ветру и выплевывает на асфальт мутную воду. Хлопает дверь. Где-то за спиной по глубокой луже проносится автомобиль. С соседнего двора слышится смех и гогот. Кто-то вскрикивает. Вскрикивает? Прямо над покосившимся козырьком, на втором этаже — можно зацепиться за подоконник, скользко, но терпимо, нет решеток, деревянная рама открывается внутрь, вылетит от одного удара, даже стекло бить не придется — кто-то хватается за поблекший, вышитый тюль и сдергивает его с карниза. Будто стараясь удержаться на ногах. Крик повторяется. Надрывно. Протяжно. Неро вскидывается и рефлекторно поправляет оттягивающую пояс кобуру. Из-под подошвы разлетается слякоть, резина жалостливо скрипит от резких движений, а от чертового навеса под его весом откалывается здоровенный кусок. Он расходится трещинами и обваливается на асфальт вместе со снежной шапкой. Неро едва успевает зацепиться за подоконник, но засаживает между пальцами длинную щепку и рычит от незначительной боли и клокочущего в венах адреналина. Рама действительно вылетает от точного попадания. Иссохшее дерево хрустит, и створка с силой прикладывается о стену. Стекло чудом остается на месте, но в полумраке комнаты — освещенным, будто в издевку, мерцающими свечами — кто-то дергается и отшатывается. Пугаясь далеко не оглушающего грохота, а рослого парня, приземляющегося на паркет, выхватывающего револьвер и только потом позволяющего себе вздохнуть, чуть не закашлявшись от врывающейся в легкие затхлости. С которой почему-то не справляется запах воска. Справа, прислонившись к батарее, лежит задыхающаяся девчонка. Взлохмаченная и зареванная, размазавшая кровавый подтек у виска — не смертельно — по всему лицу. Можно подхватить ее под локоть и вытолкнуть в окно, даже не опуская оружия, не отрывая взгляда от прилизанного парня — немногим старше самого Неро, черт побери, — медленно пятящегося к двери. Демоны переглядываются, и девчонке, к счастью, не требуется ничего повторять дважды. Она сама перемахивает через подоконник, окончательно раздирает капроновые колготки и лодыжки, приземляется на целую часть навеса и, прихрамывая, цокает по асфальту одной единственной миниатюрной туфлей. Вторую напыщенный придурок раздраженно отпинывает от себя, поднимая взгляд на помешавшего ему мальчишку. — Бюро по контролю за демонической активностью. У меня есть основания полагать… — из горла Неро по-прежнему вырывается демонический клекот, так что приходится прерваться и перевести дух. — Она не первая твоя жертва, да? Не хочется намекать этому человеку, что свою ненависть по отношению к демонам он все еще может удовлетворить, прямо сейчас накинувшись на незаконного вторженца. Пусть думает, что нарвался на излишне инициативного охотника-новобранца, оказавшегося в нужном месте в нужное время. — Жертва? — парень внимательно разглядывает дергающийся кадык и дрожащие губы. Думает, наверное, что такого юнца будет просто одурачить. — Нет. Нет, что ты, — он поднимает руки и демонстрирует Неро белоснежные ладони. Ни оружия, ни крови, ни следов борьбы. Даже острый ворот белоснежной рубашки до сих пор идеально приглажен. Неро почти позволяет себе усомниться. Только голос, вливающийся в уши, становится до смешного елейным. — Мы всего лишь повздорили. Так бывает, сам же знаешь, — и срывается на небрежную усмешку. — Я сказал пару плохих слов, она расплакалась. Пожелала уйти, — Неро не понимает, какого черта его слушает, но виски становятся будто чугунными. Гудят, как колокол, и клонятся вниз. — Потом споткнулась. Пол неровный, сам видишь. Неро видит. На секунду, как ему кажется, отводя взгляд от черной метки прицела. — Какого… черта..? — когда он поднимает голову, парень оказывается непозволительно близко. Перехватывает ствол револьвера, легко уводит его вбок, но с трудом вырывает из по-прежнему цепких пальцев. Но все-таки вырывает. Неро теряет последнюю опору и оседает, припадая на одно колено и вытягивая руки, чтобы не пропахать носом паркет. — И почему на тебе оно лучше работает, не расскажешь? — холодный металл мягко толкается между лопаток и помогает окончательно рухнуть в мерцающее марево, расходящееся цветными кругами под предательски опускающимися веками. — Потому что ты предпочитаешь натягивать на личико мужской облик, и я все это время ловил не тех? Или в тебе больше демонической крови? — за спиной слышится пренебрежительный вздох и клацанье оконной рамы. Холодный воздух больше не залезает под капюшон и не остужает почему-то полыхающую кожу. — Ладно, можешь не отвечать. Это я узнаю, когда ты перестанешь трепыхаться. Дыши глубже. Не сопротивляйся. Так боль продлится совсем недолго. В разъедающей гортань затхлости проступает что-то горькое, химическое, ненастоящее. Это что-то растекается по телу вместе с горячей лихорадкой. Неро всхлипывает, не заботясь о том, как он будет выглядеть перед чертовым маньяком, потому что каждый вздох становится тяжелым, просто неподъемным, зажатым в клетке ребер. В этот, черт побери, раз — не потому, что Данте, копошащийся под съехавшим одеялом, наваливается на инкуба всем своим весом. Неро скалит зубы и впустую шкрябает пальцами дерево, кажется, обламывая ногти и бередя нервные окончания новыми занозами. А потом, выпустив всю ярость, задерживает дыхание и размякает. Напуганное сердце затихает, все медленнее перегоняя по телу зараженную кровь. Данте. Точно. Данте. Данте хороший охотник. Лучший. Он его обязательно найдет. Не так паршиво умирать с мыслью, что Данте будет его… …искать? *** Данте очень злится, когда понимает, что его мальчишка буквально проваливается сквозь землю, даже не соблаговолив сначала сделать всего один звонок, чтобы его было проще откопать. Больше он злится только на себя. Потому что охотнику тоже ничего не стоило выгнать из гаража мотоцикл и с ветерком проехаться по слякоти, вместо того чтобы протискиваться сквозь вот-вот — и закрывающиеся двери автобуса. Или сразу заставить Сворма пропустить его ко всхлипывающей девчонке, чтобы выспросить подробности, не обременяя себя тревогами за ее душевное равновесие. Или сказать Неро — будь осторожен, не лезь на рожон, один охотник тоже хочет повеселиться и настучать по пустой голове очередного ненавистника демонов, и, да, пацан, чтобы произвести на этого охотника впечатление, по-прежнему вовсе не обязательно убиваться. Этот охотник, знаете ли, будет очень сильно волноваться, если с его голодным демоненком что-то приключится. Надо было сказать Неро именно это. Вдруг случилось бы чудо, и норовистый мальчишка ненадолго унял свой зуд и посидел на коротком поводке, чтобы сделать ему, Данте, приятно? Данте никогда раньше не посещала идея пристегнуть его к батарее или, к примеру, мягкой спинке кровати. И вот опять. Хорошо, что он по праву носит звание умелого охотника и разыскивает нужный дом даже по сбивчивым показаниям всхлипывающей девчонки. На капоте проржавевшего автомобиля греется мокрый дворовый кот, вокруг которого назойливо вьется еще один — холеный и лоснящийся, щекочущий его уши длинными белыми усами и выпрашивающий ласку. Они оба вздрагивают и спрыгивают в лужу, отряхивая с лап капли воды и бодая друг друга лбами, когда Данте хлопает ладонью по металлу и довольно присвистывает. Окончательно убитый небрежным использованием двигатель даже спустя полчаса не теряет жара. Даже обидно, что эта раритетная прелесть проживет недолго. Лишь бы такая же судьба не постигала все, к чему прикасается ее хозяин. Хотя, к черту все. Лишь бы с его Неро все было в порядке. Данте проскальзывает в подъезд вдоль стены, чтобы его не было видно из окон — мальчишка явно пробирался через окно, на это намекает каменное крошево, будто только что смешанное с подтаявшим снегом, — почти аккуратно подвязывает волосы, стягивает плащ и надевает его поверх кобуры, пряча своих девочек от посторонних глаз. Если все получится, ему даже не придется ни в кого стрелять, а если нет… Никогда не поздно намекнуть бюро, что из звания вспыльчивого придурка ему вырастать еще рано. Что бы там ни говорили морщины в уголках глаз. Ладонь привычно греет фальшивое полицейское удостоверение, дающее охотнику чуть больше прав в мире обычных людей. И крайне эффективно экономящее время! Прежний капитан, назубок заучивший грязные приемчики своих подопечных, не раз и не два изымал подобные побрякушки у слабо сопротивляющегося Данте, который, на злобу старику, всегда разживался новыми. Но Кредо пока что менее внимателен — или более снисходителен, — так что еще не догадывается пару раз в месяц просить охотника вывернуть карманы. Данте почти сходит за, скажем, офицера полиции, недостаточно серьезно относящегося к своей работе и, следовательно, выезжающего исключительно на жалобы жильцов о подозрительном грохоте за стеной. На лестничной клетке как раз курят две пожилые дамы, о чем-то оживленно перешептывающиеся и то и дело бросающие гневные взгляды на деревянную дверь, рядом с которой подозрительно пахнет едким дымом. Явно не табачным. Как раз тем, что заставляет демонов задыхаться, хрипеть и валиться с ног. Только в разы хуже, потому что даже заядлые курильщицы морщатся и ютятся ближе к форточке, предпочитая страдать от пронизывающего холода. Вот дьявол. — Леди, — Данте галантно склоняет голову, чтобы хоть немного сбить нервное напряжение, переключив внимание на что-то за пределами отчаянно мечущегося воображения, и предъявляет жетон, — не вы ли меня вызвали? — получив две одухотворенные улыбки, он сразу же зажимает кнопку звонка, не прерываясь и не давая себе ни единой возможности задуматься. Чем спокойнее и невозмутимее охотник будет выглядеть, тем выше вероятность, что получится проникнуть в квартиру, не приставив пистолет к чьему-нибудь виску. А уж там ничто не помешает пустой голове маньяка встретиться со стеной или полом. Дамы — занятые злорадным ворчанием — ответить не успевают. Дверь все-таки открывается. Правда, не полностью — держится на тоненькой, старомодной цепочке, которую до безобразия просто вырвать с корнем, если приложить силу и дернуть в нужном месте. Сначала из просвета вываливаются клубы едва заметного сизого дыма, а уже потом показывается лицо парня. Если бы Данте плохо разбирался в людях, он бы сказал, что тот неплохо держится для человека, запертого в одной квартире с его взбалмошным Неро. Но Данте в людях разбирается отлично, поэтому замечает побелевшие пальцы, судорожно сжимающие дверной косяк, беглый взгляд, пустые попытки не оборачиваться через плечо и не пялится на руку, бескомпромиссно удерживающую чертову дверь в одном положении. И оглушительную тишину за его спиной. На лестничной клетке тем временем как будто прорывается столетняя дамба. Старухи, обрадованные, что теперь никто не мешает — скорее, помогает — им вымещать злобу в нужном направлении, припоминают парнишке все его косяки. Данте, из последних сил старающийся не выдать себя и не рвануть чертову дверь, предположительно отделяющую его от его мальчишки, разбирает в общем гомоне лишь несвязные обрывки, проклятия, жалобы, причитания о старушке-матери, которая была бы очень недовольна своим сыном… — Прошу меня простить, — он даже не пытается их перекричать, только склоняется к побледневшему придурку, пихает жетон прямо ему в лицо и вкрадчиво шепчет, не сомневаясь, что будет услышан. — Меня вызвали по поводу шума в вашей квартире. Могу я войти, чтобы мы поговорили в тишине? Обвалился карниз, вы видели? Мне необходимо, чтобы вы подписали пару рапортов. — Рапортов? Не дурите мне голову. Вы не имеете права заходить на частную собственность без ордера? У вас есть ордер? — парень шипит, теряет терпение и все чаще дергает дверь, выдавая себя с потрохами. — Вы не поняли, — Данте приходится фантазировать на ходу, — повреждена была городская собственность. Навес. Мне необходимо проверить, что вы не были к этому причастны. Просто впустите меня для осмотра, чтобы разобраться с этим сегодня и не тратить впустую наше общее время. Разумеется, как полицейский, я не прикоснусь ни к одной вещи в доме. Даже окно придется вам открыть. Сложно поверить, но это срабатывает. Наверное, гневливые старушки служат неплохим раздражающим фактором — даже у Данте, привычного к реву громадных чудовищ, звенит в ушах, что уж там до тихого парнишки-психопата, — потому что он, парнишка, вскидывает голову, приглушенно рычит что-то среднее между «я, блять, убью тебя» и «проходите, блять, пожалуйста» и распахивает дверь, впуская охотника в заставленную всяким хламом прихожую. Несмотря на темноту и то, что повсюду поблескивают целые горы статуэток, потрепанных книг, раритетных столовых приборов, часов и ваз, Данте сразу обнаруживает на комоде до боли знакомый — единственный, не покрытый толстым слоем пыли и копоти — револьвер его мальчишки, наспех укрытый сдернутым с вешалки пальто. И сразу же переводит взгляд на ошарашенного своим поступком парня, мгновенно сгребающего тонкую ткань и судорожно — не так незаметно, как ему хочется — нашаривающего в ней холодный курок. — Не волнуйтесь, — Данте натягивает одну из своих самых учтивых улыбок, но мысленно ликует — «поздравляю, щенок, ты только что узаконил все мои дальнейшие действия. Осталось разве что…», — я уже имел дело с людьми, страдающими маниакальным накопительством. Вы имеете полное право на выходе осмотреть меня, чтобы убедиться, что я не прикасался к вашей собственности. — Чт..? О чем вы… А, точно, да, конечно, — парень сбрасывает оцепенение и делает резкий шаг вглубь квартиры, а потом одумывается и предлагает Данте идти первым. — Комната… Окно над карнизом. Над навесом. Там. Проходите. — Как скажете, — Данте не противится, ступает медленно и уверенно. Ему хорошо дается делать вид, что он вовсе не испытывает дискомфорта в компании малолетнего — Кредо сказал, что ему двадцать шесть, но такие детки застревают в подростковом возрасте навечно — психопата, с копошением выуживающего из ткани пальто вырванный из рук его мальчишки револьвер и намеревающегося использовать его по прямому назначению. На живом человеке. Даже самые матерые охотники вздрагивают, обрывая будто бы менее ценную — по общепринятым меркам — жизнь неразумного демона. А этот, что, без колебаний прострелит ему затылок? Нет, Данте не позволит самонадеянному гаду выбирать, куда целиться. Пальцы обхватывают теплую дверную ручку и тянут ее вниз. Раздается щелчок. Будто отщелкивается курок. На самом деле, у Данте остается ровно секунда, пока эхо его маленького взрыва ударит парня по барабанным перепонкам, всполошит и заставит действовать. Что ж. Данте хватает секунды. Он все рассчитывает верно. Оборачивается назад, одновременно делая подсечку и перехватывая парня за вскинутое запястье. Заставляя его направить ствол револьвера намного левее — насколько хватает сил — в плечо. Чуть выше локтя вспыхивает адское пламя. Нестерпимая боль заглушает даже звук выстрела. Растекается от шеи до затылка, пробирается калеными иглами до кончиков пальцев. Не позволяет почувствовать, как горячая кровь выплескивается из рваной раны и стекает на пол непрерывной лентой. Данте только фыркает, наслаждаясь минутной оторопью впервые встретившего настоящий отпор маньяка-неудачника. Ничто не мешает ему вырваться и отскочить в любом направлении, чтобы добить парализованного болью охотника. Ничто, кроме чистейшего ужаса перед кем-то, так открыто смеющимся ему в лицо. Конечно же, намного приятнее разглядывать плачущих девушек, чем криво скалящихся стариков. Но иногда жизнь меняет ассортимент, ничего с этим не поделаешь. Данте выхватывает свой пистолет простреленной рукой — красуется, да, отчаянно игнорируя хлюпанье на сгибе локтя — и нажимает на курок ровно три раза. Все — в живот. Не затрагивая ни позвоночника, ни жизненно важных органов. Парень взвывает и медленно сползает на пол, пачкая своей кровью и без того загаженный — и простреленный, какая беда — плащ охотника. Данте брезгливо отбрасывает его ногой, выбивая очередной вскрик, и распахивает несчастную дверь, заново зверея от вида абсолютно беспомощного Неро, трясущегося от лихорадки на грязном, вспучившемся полу. — Неро, Неро. Слышишь меня, ребенок? — он подхватывает мальчишку, приподнимает, укладывает лбом на собственное плечо и до крайности аккуратно пятится, чтобы не споткнуться и не растревожить ни свои — физические, оттого менее важные, — ни его раны. — Сейчас, подожди еще совсем немного. Я скажу, когда можно будет дышать. Слышишь? Я скажу. Слушай меня. Неро всхлипывает — этот звук прошивает позвоночник не хуже точного выстрела — и даже в бреду старается переставлять ноги, чтобы хоть как-то упростить задачу своему человеку. За дверью квартиры их встречают напуганные выстрелами старухи, охающие и не воспринимающие слово помогите от перемазанных кровью людей, оттого абсолютно бесполезные. Зато после спуска по лестнице падать в застывший прочной корочкой снег оказывается не больнее, чем в самую мягкую кровать. Данте шепчет: дыши, вот сейчас — дыши, ребенок. И окончательно успокаивается, только когда под ухом раздается привычное жадное сопение, переходящее в рычание, а потом — в жалобный вой. Охотника еще хватает на то, чтобы отзвониться Кредо, но ничего, кроме этого воя, капитан от них не добивается.