Каштановые свечи

Всполохи свечей не разрезают густую, смолянистую тьму под слипшимися веками. Только трещат мелкими искрами под самым ухом и плюются пеплом и гарью. И раскаленным воском, застывающим на коже прочной коркой, нестерпимо зудящей и перекрывающей что-то важное, до чего никак не получается дорваться. Но Неро упрям. Он скалится и скребет ребра, потому что под ними горит яростнее всего, а прочие способы выпустить этот жар не работают: из-за частого дыхания — Неро почти не дышит — зуд пробирается еще ближе к глотке, а рычание дерет ее, доводя до спазматического кашля… Так сильно скручивающего легкие, что хочется выть. Неро не воет. От любого звука, раздразнивающего трахею, на глаза наворачиваются слезы. Но Неро и не плачет — скребет ребра, окрашивая ногти не успевающей засыхать сукровицей, и опасливо глотает воздух каждый раз, когда кожа вспыхивает от новых и новых борозд, криво укладывающиеся друг поверх друга. Всякому терпению приходит конец. И в какой-то момент Неро устает сражаться и обхватывает себя ладонями, обжигаясь об изрезанную кожу и сворачиваясь в клубок, тихо хныча от бессилия. Собственный голос — жалкий, хриплый скулеж — не перекрывает беспощадный треск свечей, будто бы щедро смоченных в негорючем растворе и теперь вместо ласкового пламени выплевывающих сизый дым, не поднимающийся вверх, а крадущийся к истощенному телу, чтобы не спеша погрузить его в агонию. Ребра скрючиваются, как прогоревшие щепки, и проваливаются внутрь, где судорожно сокращаются почерневшие легкие. Неро шарит по груди и кричит, но лишь обрывает связки. Он мечтает проснуться, чтобы позвать на помощь, он мечтает заснуть, чтобы отвоевать хоть каплю необходимого отдыха. Вместо этого глаза застилает алое марево, а сил, чтобы укрыться одеялом и увернуться от каленых игл, ввинчиваемых в гудящие виски, не остается. Кто-то резко встряхивает его за плечи, переворачивает на спину и перехватывает за запястья, не позволяя брыкаться. Неро мгновенно подтягивает колени к животу, намереваясь сбросить груз и сделать вдох. Он почему-то думает — именно этот человек, выплывающий из мрака и почти перекрикивающий оглушительный треск свечей, мешает ему дышать. Именно этот человек не дает Неро даже сглотнуть слюну, не кривясь и не задыхаясь от рези в переносице, глотке, трахее, под обуглившимися, точно обуглившимися ребрами. Именно этот человек, а не собственный панический страх, вынуждающий рефлекторно сжиматься в надежде, что следующая вспышка боли будет слабее предыдущих. На крики сбегается кто-то еще, и Неро затихает. Прячет лицо в сгибе локтя и беззвучно молит, чтобы его оставили в покое. Чтобы пытка, начавшаяся, кажется, целую вечность назад, не стала невыносимее. Ничего не помогает. Его, беззащитного, раскрывают только сильнее. Дергают за руки, заставляя вытянуть их вперед, и плотно обвязывают эластичным бинтом — запястье к запястью. Не вывернешься, не согнешь, не развяжешь. А потом приподнимают голову и накрывают нос и рот чем-то жестким и прозрачным, сразу же распыляющим влагу, оседающую на обожженной коже блаженным холодком. Неро не обманывается. Задерживает дыхание и снова скулит, тратя последний кислород, пока вкрадчивый голос человека, аккуратно придерживающего пластиковую конструкцию, не прорезается сквозь гул и треск в висках. — Давай же, Неро, — Неро не разбирает слова, но улавливает интонацию. Усталую, обреченную и — сердце екает — до крайности знакомую. — Станет лучше, обещаю. Ты же мне веришь? Смотри сюда, подними взгляд. Это я, Кредо. Я не желаю тебе зла. Дыши. Неро вздрагивает, неверяще рассматривая тени, залегшие под теплыми и темными глазами, но все-таки втягивает воздух. Медленно, сипло и нерешительно, предчувствуя, что вот-вот — и крошащиеся ребра заденут легкие, а острые осколки вспорют нежные альвеолы. Но каждый последующий вздох становится все глубже и резче, а жар медленно утихает. Кредо опускает плечи и одобрительно треплет мальчишку по волосам, закрепляя на затылке ленту ингалятора. В благодарность за избавление от боли Неро лишь урчит в редких перерывах между жадными глотками и счастливо жмурится, ища глазами прочих участников спасательной операции. Он без труда определяет, что лежит на скрипящей железной кровати в одной из полуподвальных комнат бюро, но почему-то слишком долго привыкает к тусклому свету, пробивающемуся из-за приоткрытой двери в коридор, и не ощущает присутствия других людей. Не чувствует их запахов. Даже примостившийся совсем близко Кредо остается белым пятном, тускнеющим на каждом движении. Мешается конечно же, ингалятор. Потому что не может же Неро..? Не может же он в самом деле..? — Спасибо, что помог, — Кредо кивает куда-то в пустоту, и та отвечает ему тихим шарканьем ботинок. — И познакомься — Неро. Хороший охотник. Просто переживает не лучшие дни. Я имею в виду… — Забей, — фыркает пустота, наконец-то собираясь из беспорядочной ряби в единую фигуру. — Парни рассказали, что с ним стряслось. А это, — фигура взмахивает руками, и Неро явственно различает на чистой коже краснеющие полосы. — Я часто вожу своего кота к ветеринару… В общем, никакой разницы. Знал, куда лез. — Хорошо. Но, пожалуйста, в шкафу у входа есть аптечка. Обработай раны, не храбрись. Ботинки шаркают уже в коридоре, а Кредо устало вздыхает — нам храбрецов хватает — и оборачивается на вторую койку, размышляя, как долго будет работать эта версия раствора, когда потребуется сменить колбу ингалятора и… Как сообщить мальчишке все детали произошедшего с его телом? Почти оправившийся Неро пихает его в бок, вырывая из размышлений, и ненавязчиво трясет крепко связанными запястьями, намекая, что больше не хочет чувствовать себя диким зверенышем, не соображающим, что страшные люди не издеваются, а хотят облегчить его страдания. Кредо безапелляционно качает головой, молча указывая на исполосованную грудную клетку, под которой до сих пор перекатывается никак не унимающееся пламя. И Неро приходится смириться с унизительным положением вещей. Кредо выходит из комнаты, ненадолго оставляя его одного. Разгоняет по домам припозднившуюся компанию молодых охотников, перемалывающих за игрой в карты свежие сплетни о царапающемся демоне, отзванивается начальству и возвращается с двумя бутылками прохладной воды из автомата. Неро благодарно кивает, опирается затылком на подставленную ладонь и присасывается к горлышку — теперь винить ингалятор не получается, — расправляясь с ними в несколько глотков, не забывая внимательно прислушиваться к тому, что болтает охотник. Он в привычной манере рапортует про пойманного маньяка, буквально сегодня отданного на растерзание опытным психиатрам, про всполошившуюся Нико, уже дважды заявившуюся на порог бюро, чтобы убедиться, что с ее другом хорошо обращаются, про девчонку с пробитым виском, напуганную, но готовую к сотрудничеству со страшными дяденьками-охотниками… И только потом — когда Неро начинает ерзать от нетерпения, поправляя сползающую маску связанными руками — наконец-то переходит к действительно важным вещам. Данте. — С Данте все в порядке. Потерял меньше литра крови, кость не задета, — Кредо говорит с большой неохотой, а потом и вовсе замолкает, внимательно разглядывая своего подопечного, кажется, снова перестающего дышать. — Не вздумай винить в этом себя, — он так тщательно подбирает слова, чтобы не позволить Неро окончательно провалиться в самобичевание, что становится даже обидно, когда мальчишка выносит из них ровно противоположный смысл. — Данте специально подставился под выстрел, потому что не имел права стрелять первым. Я не одобряю его решение, но даже сейчас, спустя трое суток, не могу придумать лучший выход из ситуации. Кредо пожимает плечами, будто не хочет добавлять, что у Данте не было трех суток. Его напарник не предоставил ему такой форы, решив, что может думать за двоих, даже если один из них — не он — намного умнее, расчетливее и опытнее. Особенно, когда дело касается людей, которым — Неро не должен был забывать об этом — нельзя подставлять спину, которых нельзя сбрасывать со счетов, какими бы хрупкими и невинными, ласковыми и обходительными они ни казались на первый взгляд. По позвоночнику проходится липкий холодок. Что бы там ни говорил Кредо, Данте пострадал исключительно из-за его ошибки. И Неро предпочел бы в одиночестве корчится на вспучившемся от влаги паркете, чем знать, что он подставил под удар — под выстрел из своего же, черт побери, собственного револьвера — единственного человека, которого хотел оградить от любой, даже самой мимолетной горечи. На этом фоне догадки о происходящем с ним самим волнуют Неро в последнюю очередь. Он вдыхает полной грудью вовсе не потому, что все еще пытается различить тусклый запах Кредо, а потому, что переносицу жжет сильнее легких, и подступающую желчь приходится чем-то гасить. Очередная химическая смесь вполне для этого подходит. — С тобой тоже все в порядке. Будет в порядке. В руки того парня каким-то образом попали записи бюро об экспериментах двадцатилетней давности, и он решил повторить их. С проверкой эффективности. К счастью для тебя, он понятия не имел, что делал, поэтому последствия долго не продержатся. Остается только ждать, снимать боль и... — Кредо понимает, что не справляется, что Неро не верит ни единому его слову, поджимает губы, прячет взгляд и выглядит при этом… Уязвимым. Словно стоит коснуться ладонью подрагивающего плеча, и он расплачется. Кредо не хватает опыта, чтобы понять, что именно это — немного слез, немного поддержки — ему и требуется. Сам Неро тоже этого не понимает. И ухмыляется. Кое-как. Он не ждет утешения. Особенно от Кредо — охотник никогда не разменивается на пустые слова, даже если они способны успокоить или обнадежить кого-то, так отчаянно в этом нуждающегося. Вместо этого Неро представляет, что ему скажет Данте, когда заявится в бюро, чтобы оттаскать за уши самонадеянного напарника. Он наверняка тепло улыбнется, продемонстрирует здоровенный шрам во все плечо… Учитывая разрывные патроны, шрам будет действительно здоровенным, а встреча состоится очень и очень нескоро. Учитывая разрывные патроны из его же, черт побери, револьвера. Не стоило трясти огнестрелом перед лицом маньяка. Полез бы тот обшаривать свалившегося с ног инкуба? Вряд ли. Слишком брезглив. Хотя Неро не обманывается — он облажался намного раньше. Когда в одиночку сунулся в капкан, а потом так опрометчиво молил вселенную, чтобы Данте пришел и спас его, будто матерому охотнику больше делать нечего — только шастать по старым кварталам и вытаскивать из передряг геройствующего демона. Худшее, что Неро мог сделать — он уже сделал. Позволил себе привыкнуть к человеческому отношению и ни на секунду не усомнился, что может не продумывать план — Данте в любом случае сорвется с удобного дивана и полезет за ним и в пекло. Конечно же, он полезет. Но вовсе не потому, что Неро особенный. Неро не особенный — такой же, как и тысячи других инкубов, готовых на все, чтобы найти себе тепленькое место и забыться, переложив ответственность на кого-то другого. Данте полезет за ним в пекло не потому, что Неро так классно забывается, что ради шикарного вида стоит терпеть головную боль по утрам и пулевые ранения от чужих промашек. Данте сделает это, потому что он, черт побери, Данте. Под прочной скорлупой бесконечных шуток он остается хорошим человеком. Лучшим, кого Неро приходилось стискивать в объятьях. Лучшим, кого Неро хотелось прижать к сердцу. До сих пор хочется. А взамен — начищенный до блеска револьвер, приставленный к его затылку. Неро снова хрипит, и Кредо оборачивается, верно истолковывая этот звук, как собственное имя. Мальчишка кивает на соседнюю койку, упрашивая охотника побыть здесь — с ним — еще немного. И заглушает смущением от этой просьбы все прочие эмоции. Матрас безжалостно скрипит, когда Кредо поднимается с насиженного места и прикладывается на подушку. Не снимая ни формы, ни обуви. Он набирает воздуха, чтобы сказать что-то еще — утешающее, дьявол, на самом деле утешающее, когда-то Неро готов был позабыть все тревоги от одного намека на ободрение от этого стального человека, — но мгновенно проваливается в сон. Так неожиданно, что Неро невольно над ним посмеивается, прикусив губу. Он пока не признается в этом даже самому себе, но возможность никогда не засыпать в одиночестве греет демона изнутри. Сейчас, потеряв чувствительность к назойливым запахам, против воли раздувающим легкие, он намного острее ощущает прочие вещи. Из коридора доносятся тихие шаркающие шаги, по узкому окну под самым потолком барабанит мелкий дождь, Кредо свистяще сопит, и все это… Неро кажется несправедливым, что его с самого детства приучали, что рядом — на таких же скрипящих кроватях — всегда будут люди — много людей! — разделяющих с ним беспокойные сны. А потом просто вышвырнули за дверь, вручили чертов яблочный сок и намекнули, что теперь требовать подобного — эгоистично и мерзко. Никто не захочет делить чувства с демоном. Да и чувства? У демона? Такая нелепица. Дверь тихо хлопает, и кто-то — нарочно касающийся железного бортика кровати, но поначалу ничем больше не выдающий своего присутствия — проходит по комнате до самого окна и впускает внутрь убаюкивающий шелест дождя. Неро ловит воздух отверстиями в ингаляторе и рефлекторно принюхивается к прохладе. Дышать становится легче. Кредо недовольно мычит, но не просыпается — будто давно привыкает к чему-то подобному, — когда этот кто-то расстегивает его тесный плащ и ослабляет шнуровку на ботинках, стаскивая их и небрежно роняя на пол, укрывая охотника сдвинутым в сторону одеялом. И полностью переключаясь на ошарашенного мальчишку, боящегося открыть глаза и оказаться в очередном кошмаре. — Смотри-ка, не одного меня посещают идеи связать тебя по рукам и ногам, — насмешливый шепот раздается под самым ухом, и позвоночник мгновенно простреливают мурашки. — Ребята проболтались, что ты очнулся, и я не удержался, — следом за шепотом к холке прижимаются горячие губы. Неро выворачивает шею и тычется в своего человека пластиком, спросонья не соображая, что мешает ему цеплять зубами извечную наглую усмешку. Данте это только раззадоривает. Он смеется, просовывает под мальчишку правую — не перебинтованную — руку, намертво прижимает его к своей груди, прикусывает за загривок и приказывает — спи. Возмутиться не получается. На голову будто опускается темный купол, за который не просачиваются самые юркие мысли. Кроме одной — с Данте все в порядке. И он сбегает из-под наблюдения врачей, чтобы греть спину своему непутевому демону. В переносице снова начинает жечь, но сердце бьется так быстро, что Неро — не чувствующему ни вкусов, ни запахов — становится сладко. *** Неро не чувствует ни вкусов, ни запахов. И до него отвратительно долго доходит смысл этих слов. Пока он спит — в этот раз на удивление спокойно и крепко, — Кредо успевает съездить домой и вернуться с чистой одеждой и запотевшими контейнерами, заботливо завернутыми в махровое кухонное полотенце. Неро бездумно скребет вилкой по пластиковому донышку и старается как можно реже отправлять в рот поджаристую картофельную запеканку, пресную и неприятно облепляющую язык крахмалистым песком. А потом и вовсе укладывается обратно на подушку, не съев и трети от необходимой истощенному телу порции. Пахнет прохладой. Не дождем и не горечью прелых листьев за крохотным окном, а стылой, промерзшей пустотой. Будто прямо перед носом вырастает бетонная стена, отгораживающая опасное существо от окружающего мира, не способного ни принять, ни выработать защитные механизмы, не разрушающие его изнутри. Неро еще борется с ознобом, но продрогшее тело не согревается и под двумя одеялами, а от единственного, на что демон когда-то мог положиться, хочется лишь отшатнуться. Поскорее отползти на безопасное расстояние, забиться в угол и пережить бурю без размеренного дыхания, щекочущего холку. Без чертовой нежности, которую он попросту не заслуживает. Но Данте не оставляет его в одиночестве. Потому что слишком хорошо помнит, как его мальчишка валялся на вспучившемся паркете и поджимал губы, чтобы ни в коем случае не сделать лишний вздох, не обжечь легкие, дождаться помощи, дождаться своего человека… И как жался к нему, уже не ощущая излюбленного запаха. Упорство, с которым Неро избегает его прикосновений, отзывается в Данте какой-то совершенно детской обидой. Он прекрасно понимает, что чувствует переживший — не переживший, дьявол, еще не переживший, еще не превративший прогорклые коптящие свечи в тусклый образ, рассеивающийся от нарочито небрежной усмешки на грани слышимости — буквальные пытки демон, и что — впервые потерпевший неудачу охотник. Но раньше Неро мгновенно откликался на каждое слово или касание, вспыхивал и рычал, если что-то доставляло ему неудобство. Без утайки показывал, какие эмоции пробуждал в нем невыносимый и самовлюбленный гад, целующий и выставляющий его идиотом при каждом удобном случае. Все же прятал лицо, когда в очередной раз срывался. Да. Но чаще всего его демон срывался на надрывные стоны. Данте просто не может стерпеть холодную отчужденность. Серые тени под веками, черные сколы между бровей, белоснежная линия челюсти, сомкнутой до зубного скрежета, до… Они всегда были похожи. Только своему мальчишке Данте не позволит отказаться от его заботы. — Кирие очень обидится, если ты помрешь с голоду, невзирая на ее старания, — Данте небрежно сгибает перебинтованную руку, подбираясь к пугливому зверьку, прячущему обесцвеченные глаза под дрожащими ресницами, и теснит его на узкой кровати. Неро предсказуемо цепенеет, боясь даже пошевелиться, чтобы не сделать человеку, почему-то еще не обвинившему его в собственной боли, еще хуже. На самом деле, он очень многое хочет сделать, чтобы отплатить Данте за то, что он ни единым словом не режет и не поддевает свернувшегося под боком демона, а наоборот — сглаживает углы и гладит его против роста волос, находя брешь в хрупкой скорлупе и коконе из одеял. Но его благодарность ничего не стоит. И приносит больше вреда, чем пользы. Данте не станет легче, если один эгоистичный инкуб решит — якобы в благодарность — пополнить с его помощью собственные резервы. — Кирие? — Неро нехотя отзывается и хрипит сквозь ингалятор, заранее извиняясь еще и перед совершенно незнакомой девчонкой, готовой заботиться о каком-то демоне только из-за того… — Ага, сестренка Кредо. Способна превратить в пищу богов любую домашнюю стряпню. Он тебе про нее не рассказывал? — видимо, только из-за того, что ее брат пару раз упоминал того в нудных разговорах о работе. — А должен был? — Не знаю, наш капитан не особо болтлив. Но я не про это. — И про что же? — Не упрямься, ребенок. Иначе я найду другой способ тебя кормить, — Данте звучит спокойно — ни намека лукавство или насмешку. Хотя держать беспристрастное лицо получается с трудом. Короткие фразы, которыми режется мальчишка, его, конечно же, совсем не раздражают. Просто появляется абсолютно закономерное желание поддеть и распалить безучастного инкуба. Для его же блага! И из природной вредности. Второй — поврежденной, черт побери — рукой Данте хватает его за затылок и притягивает к себе, аккуратно целуя в переносицу. Чуть выше маски. Ровно туда, где едкая щелочь жжется совсем невыносимо. Неро издает странный звук, так похожий на писк, и мгновенно заливается краской. Точнее, сначала он краснеет, а уже потом захлебывается слишком влажным воздухом и… Данте берет на себя ответственность. Данте как всегда берет на себя чертову ответственность, а по факту просто предлагает забыться и забыть о последствиях. Но идея забраться с головой под одеяло, чтобы стереть — или хотя бы не видеть — его глумливую ухмылку, перестает казаться такой уж плохой. Неро в одно движение избавляется от ингалятора и ныряет вниз, намереваясь поскорее сдернуть с Данте домашние штаны. Те самые, которые охотник обычно надевал, когда не планировал ни тормошить своего демона, ни выпускать его из медвежьих объятий, целый день нежась в теплой постели. В первый раз за все промозглое утро сердце замирает не от испуга или жалости к себе. Только Неро не успевает поймать и просмаковать странный трепет, усмиряющий и приходящий на смену прошивающему тело ознобу. — Куда полез? — Данте вытаскивает его на свет, растягивая ворот футболки. Буквально за шкирку. Да какого черта? И смеется, жмуря лучистые глаза, когда опешивший мальчишка справляется с первым шоком и вскипает. — Это у тебя шутки такие? Серьезно?! — рычит, выжимая из себя последнее, прежде чем окончательно охрипнуть. Пластиковая маска звонко щелкает его по носу, возвращаясь на законное место. — Да, — невинно заключает Данте. — Это мое любимое занятие, если ты не знал. Дразнить одного наглого пацана, который весь день прятался от меня под одеялом, а потом почему-то решил, что в сексе отделается тем же самым. Больше Неро с ним не любезничает. Очухивается, только когда опрокидывает хохочущего и уворачивающегося от безжалостных тычков охотника на угрожающе трясущуюся кровать и седлает крепкие бедра, потому что дыхание внезапно перехватывает. Конечно, хочется снова обвинить во всем влажный воздух, дробящийся о подоконник вместе с тяжелыми дождевыми каплями, чертовы свечи, оседающую на языке химическую смесь, но… Данте. Во всем и всегда виноват Данте. Он расправляется с демоном и без ошеломительного запаха — Неро не получается соврать себе, сказав, что в Данте ошеломительнее всего был запах — запрокидывает голову, шумно дышит и скалится, отдавшись на милость победителя. Данте. Живой и целый. Такой же громкий и несносный. Такой же. С колючей щетиной, размеренно вздымающейся грудной клеткой и влажными губами, почему-то каждый раз оказывающимися на запястье наглого пацана. Вот тонкий шрам на скуле, упругий пульс, плечи-которые-нельзя-трогать, подсохшие рубцы на ребрах… — Вот поэтому я смеялся, — только когда Данте перестает быть громким, под легкими что-то надламывается от вкрадчивого шепота, пробирающегося под кожу колкими мурашками, — когда ты в первую встречу назвал меня сладким. — Да что ты несешь, — Неро опускает плечи и сам опускается на Данте, урча от теплых пальцев, тревожащих вздыбившиеся волосы на холке. — Я старый, — тянет Данте. Так, будто действительно в это верит. — Все думал, когда же ты заметишь. — Ты не старый, — Неро тоже переходит на шепот, чтобы скрыть так некстати проклюнувшееся смущение. — И я еще в первую встречу заметил все, что хотел. — Да брось. Кому понравится целовать дряхлеющего старика, который даже не пахнет… Чем я там для тебя пах? — Каштанами. — Каштанами? Как эта гадость вообще попала к тебе в рот? В смысле, впервые. Признавайся, кто из родителей недоглядел? — Я не ел каштаны, Данте. Я про запах цветов. — О, так я пахну цветочками? Мило, — Данте улыбается. Хочется верить, что без удушливой горечи. Именно той, от которой Неро пытался его уберечь. И, так иронично, причиной которой всегда станов… — И тебе нравилось? Неро мгновенно размыкает губы, чтобы проронить безоговорочное «да», но спотыкается и проваливается в светлые омуты, зачаровавшие его еще в первую, черт побери, встречу. Данте лукаво щурится, смотрит тепло и нежно, и от этого взгляда в прогоревших легких свистит сквозящей ветер. Ребра распахнуты настежь, ничего не скрывают — можно руку протянуть и расшатать ноющее сердце. Данте протягивает. Только прикасается не к сведенной грудине, а к острым скулам. Мягко поддевает Неро за подбородок, чтобы вывести из оцепенения и заставить и дальше любоваться тонкими мимическими морщинками. Совсем не делающими Данте старым. — Ты ведь прекрасно понимаешь, почему я прятался, — Неро перехватывает его ладонь и самостоятельно прижимает к сердцу. И неотрывно следит за тугими мышцами, плотно перекрытыми белоснежной медицинской повязкой. — Сколько… Сколько швов наложили на рану? — Нет-нет. История про каштаны намного интереснее, — Данте все еще не повышает голоса, а вместо этого садится на кровати, придвигается вплотную и целует Неро в переносицу. Еще раз. Все так же мягко. — Я хотел бы послушать ее, если можно. Под его губами что-то неслышно трескается. — Когда меня забирали из приюта, цвели каштаны, — и Неро сдается. Когда-то — кому-то — он же должен был сдаться? — Я не знал своих родителей. Они не приглядывали за мной. — Звучит не очень соблазнительно, — Данте заслуживает каждое слово, которое он выдавливает из себя, давясь склизким комом, давно елозящим по гортани и шипящим от выплескивающейся щелочи. Потому что слушает. И потому что хочет услышать. — Да. Так и есть. Это горько, вообще-то. Очень горько. Данте шумно выдыхает, и на секунду Неро кажется, что он скажет что-то вроде — ну и чего ради ты этим давишься, ребенок? — Хорошо, что ты не знаешь, насколько сам сейчас горький, — но Данте кивает на подключенный к ингалятору баллон и наконец-то стягивает с Неро пластиковую маску, чтобы пройтись языком по его губам. И даже не морщится. — Я предпочел бы знать. И больше они друг другу ничего не говорят. Только неловкая и трепетная тишина тоже все никак не воцаряется. В ушах уже не трещат проклятые свечи, но на замену им приходит убаюкивающий шелест дождя за распахнутым окном. И звуки влажных поцелуев. Глубоких и, вероятно, самую малость неуместных. Неро дрожит и держится за крепкие плечи, чтобы окончательно не испортить момент и не нырнуть пальцами под резинку штанов. Но Данте едва слышно усмехается — смелее, ребенок, ты же этого хочешь — и цепляет медлящего демона за нижнюю губу. Совсем не игриво. Чувствительно. Будто компенсируя отсутствующую сладость, все равно умудряющуюся стекать раскаленной патокой по поджимающемуся животу. Неро кивает, хотя совершенно не соображает, что творит. Притирается пахом, чтобы продлить вязкое томление. Как сотню раз до этого. И удивленно охает, потому что никак не ожидает, что внутреннюю сторону бедер сведет удовольствием — горячо и резко. Не острее обычного. Неро думает — слава всем богам, что это не кажется ему острее обычного, потому что… Данте сдергивает с него штаны и прижимается оголенной кожей, теряя терпение. И Неро захлебывается — закрывает глаза и отдается шероховатым пальцам, обхватывающим и крепко стискивающим оба члена. Оглушительно приятно. И стыдно — вот так покорно разводить ноги и даже не двигаться навстречу, принимая плавные, дразнящие ласки. К этому можно привыкнуть. Данте склоняет голову набок и самодовольно усмехается, не отрывая взгляда от плавящегося по его вине любовника. Кажется — вот-вот обронит какую-нибудь едкую колкость. Исключительно ради того, чтобы посмотреть, как мальчишка вспыхнет и сильнее сожмет в кулаках и без того смятую футболку. Или уставится вперед, порыкивая сквозь сжатые зубы, боясь несдержанным стоном выдать свое возбуждение, лишь подстегнутое излишней болтливостью партнера. Данте хочется прикусить клыками покрасневшую мочку уха и бесконечно нашептывать, что Неро пахнет персиками, что его спущенные до колен штаны принадлежат Кредо, что неугомонные охотники за дверьми прекрасно понимают, чем именно в одной комнате занимаются охотник и так похожий на него инкуб, что… Неро вздрагивает и надрывно стонет, и жаркая фантазия рассыпается, не выдерживая столкновения с не менее потрясающей реальностью. Данте не разжимает ладонь и добивает собственное возбуждение парой резких движений. И откидывается обратно на подушку, ловя под веками алые блики, мешающие ему и дальше любоваться разомлевшим демоном, наконец-то отпускающим свою многострадальную футболку и укладывающимся на его плечо. Они так и лежат, изредка целуясь, пихаясь локтями и проклиная узкую постель с не менее узким бельем. Час, два или целый вечер, пока темнота за окном медленно сливается с полумраком комнаты, а дождь истончается до противной мелкой мороси, напитывающей воздух тяжелой влагой. Одеяло липнет к разгоряченной спине, пластиковая маска сдавливает переносицу, а голоса в коридоре то и дело вырывают любовников из тягучей дремы. Но все это не имеет никакого значения. — И как так вышло, — Данте лениво скользит подушечками пальцев по пояснице своего демона. Нарочно задерживаясь ровно в той точке, в которой Неро прогибается, не справляясь со вспыхивающими под кожей искрами. Бесчисленное число раз, — что я ничего не знал о твоем детстве? — Ну, с демонами похоти обычно не ведут задушевные беседы о детстве, — Неро усмехается. И прикусывает язык, чтобы не признаться — у них было много «задушевных бесед», и именно он, трусливый демоненок, каждый раз поджимал хвост и выворачивался из теплых объятий, когда чувствовал, что следующим вопросом копнет непозволительно глубоко — заденет и подцепит со дна осевший слой ила, почти стихшую боль. Самое сокровенное, к которому — ни за что на свете нельзя подпускать голодных инкубов, жадно выскабливающих каштановую горечь — страшно прикасаться. — Обычно? — Да, обычно. Данте, наверное, будет долго смеяться, если узнает, насколько необычными для Неро становятся эти отношения. С каким трепетом он относится к их дурачествам, ленивым ласкам, безболезненным колкостям и поцелуям на грани. К тихим, ничего не значащим разговорам. Об утках, острой пицце и прогнозе погоды, о Нико и чьей-то пыльной иномарке, отвлекающей молодого охотника от действительно важных дел, о спящем на отчетах Кредо, ворчливой Мэри, протершихся ремнях кобуры, закадычных друзьях-демонах, мире, в котором им обоим нашлось место по душе, и… каштанах. Теперь еще и о каштанах. Ты тоже горький, ха. Что бы это могло значить? Должно ли это что-то значить? Неро так хочет, чтобы это хоть что-то значило. Потому что Данте говорит так тихо, что создается ощущение, будто он вот-вот шагнет в обрыв и не раздумывая раскроет самое сокровенное своему демону. Даст ему — не чувствующему ничего, кроме опустошающего, сладкого, страшного предвкушения — почувствовать себя… особенным? Еще раз. Незаслуженный, неоправданный, но… Пожалуйста..? — Думаю, я и сам мог оказаться в приюте, — Данте не выглядит недовольным, когда откликается на его немую мольбу и… Придает этой херне немного смысла, наверное. — В восемь лет, когда погибла мама. Думаю, мы могли бы оказаться в приюте. В старом приюте с печным отоплением и благоверными монахинями, моющими детям рот с мылом за слово «черт». — И где ты такое вычитал? — Неро нервно смеется, даже не пытаясь скрыть дрожь. Жмется к ласковым рукам и молится, чтобы Данте никогда не замолкал. Чтобы целую вечность щекотал его кожу теплым дыханием. — Не помню, — Данте пожимает плечами и зарывается носом в колючие волосы. — Это было давно. Лет тридцать назад. Может, Вер… Вергилий. Вергилий что-то читал вслух, а я скакал рядом и запоминал отрывки. Никогда не мог высидеть целую главу. Но не удивительно, он же предпочитал эту нудную английскую прозу нормальным книгам. Он был издевательски заносчивым, я говорил? Настоящий засранец. Никогда не соглашался быть демоном в наших играх. — Вы играли в охоту? — Отец был охотником. Разумеется, мы играли в охоту. Наверное, только в нее и играли. Он каждый раз приносил с работы новые истории, и это просто не могло наскучить. Мама сердилась, а мы впечатлялись и громили чулан, уверяя, что слышали там шорканье невидимых лап, или посреди ночи перелезали через забор заднего двора, чтобы подкараулить очередную тень в траве. — Ты тоже не соглашался играть за демона, — Неро позволяет себе улыбнуться, потому что в прогоревших легких вспыхивает фантомная сладость, которую лишь подпитывают воющий в старых рамах сквозняк и длинные блики света, ползающие по высоким потолкам. — Я тоже не соглашался, — Данте кивает. Он знает, что говорит и зачем. Угадывает реакцию своего мальчишки по смягчающемуся выражению лица и блуждающему взгляду. — Так что мы были двумя величайшими охотниками-одиночками, почему-то вынужденными работать вместе. А потом случилось… То, что случилось. Никто из друзей отца не потянул бы сразу двух сорванцов, поэтому нас развезли по разным концам штатов. Конечно, еще оставались всякие съезды раз в пару месяцев, но… — Но? — Ничего. Готов поспорить, нам просто не хватало этой чертовой травы за старым домом. В ней был какой-то секрет. Год назад я снова туда приехал, а она все также мне по пояс. Так ведь не бывает. Мир уменьшается, когда ты растешь. А эта трава… — он переводит дух и окончательно немеет, проваливаясь в выкопанную для мальчишки трясину. Теплые воспоминания спадают на виски нежными белыми лепестками и царапают ладони влажной от росы осокой. И жгутся. В уголках глаз — с особенным старанием. Неро жадно глотает воздух, прижимается к своему человеку, утыкается лбом ему под ключицы, обнимает обеими руками, подлезая под тонкую футболку, и все равно не может себя отпустить. Неподъемный — нечестно будет свалить его на Данте — груз давит на переносицу и режет кожу даже острее нагревшегося ингалятора. Но чужое имя умножает мучительные переживания втрое, а потом сворачивается под ключицами, вздувается, ползет по горлу и прожигает язык, умоляя выпустить ненужные, гадкие, лишние вопросы, перечеркивающие все хорошее, что было в этом самом лучшем вечере. Чужое, черт побери, имя, впервые произнесенное не в контексте — давай, детка, что ты из себя строишь, кого ты пытаешься обмануть, отзовись, это не сложно, ты же ничего не умеешь, ничего больше не можешь дать, это то, что ты из себя представляешь. Подделка. Притворщик. Демон. Десятилетний мальчишка, вцепившийся побелевшими пальцами в подоконник. — Данте? — у него дрожат губы, дрожит голос, дрожат плечи. И в этот раз — не из-за широких ладоней, защищающих поясницу от сквозняка. — Я до сих пор выгляжу… Я выгляжу, как… Пожалуйста, скажи, что ты об этом думаешь. Скажи честно. Это важно. Мне это важно, Данте, я не… — Ну, раз важно, — Данте небрежно усмехается, хотя абсолютно не представляет, как признаться, что внешность мальчишки давно перестала быть единственной вещью, иногда прокатывающейся липким холодком по загривку. — Ты определенно напоминаешь мне Вергилия. Было бы странно, если бы не напоминал. Но у нас достаточно совместных воспоминаний, чтобы и твое смазливое личико отпечаталось в моей голове, не находишь? Отдельно от всего остального. — Это не мое «смазливое личико». — Не придирайся, — может, Данте везет на упрямых самонадеянных глупцов, прячущих свои переживания от самых близких, а может подобное тянется к подобному. В конце концов, он никогда не отрицал, что наглый демон, нервно прячущийся за колонной, а потом обжигающий язык ледяным виски, покорил его с первого взгляда. — Кто бы сомневался, — мальчишка и сейчас мгновенно переходит от трогательной откровенности к недовольному рокотанию. Фыркает и заваливается на спину, выпутываясь из объятий любовника. — Сомневался в чем? — Данте покорно отпускает его и садится на краю кровати, свешивая ноги на холодный пол. А ведь все так хорошо шло! Без пиццы, но все же. — В том, что ты от меня отмахнешься. — Эй, прояви немного уважения к моим стараниям! — он разминает затекшие плечи, разумеется, замечая, что обидчивый демон засматривается на упругие мышцы, очерчивающиеся под задравшейся футболкой, и бурчит что-то себе под нос. — И я не отмахиваюсь, просто… — Данте не умеет по-другому. И действительно не понимает, что мальчишка хочет услышать. Что он думает? О чем он вообще может думать после всего случившегося? О том, что это не самый плохой расклад? Они оба отделываются малой кровью и выходят из строя всего-то на пару-тройку недель. Да, мальчишка в ближайшие дни не будет таскать поджаристые пеперони из-под его носа, но, кажется, самого мальчишку пеперони сейчас волнуют в последнюю очередь. — Неро? Он вздрагивает, прячет лицо в ладонях, а потом и вовсе отворачивается на противоположный бок, не догадываясь прикрыть алеющие уши. Данте не сдерживается и щекотно проводит ногтем по хрящику. — Забей, — Неро капитулирует. — Я понял. Совместные воспоминания имеют вес и все такое. — А для тебя нет? — грех его не подловить. — Хватит, — только в этот раз ожидаемой реакции не происходит, — ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — Неро подтягивает колени к полыхающей груди, в полной мере ощущая на плечах лишь вес провального разговора. Важного, на самом деле важного! — Я волновался, — Данте оставляет в покое его уши и поднимается на ноги, намереваясь найти в комнатах отдыха работающий душ. Проще говоря — сбежать, оставив мальчишку один на один с неловким признанием. — Эти три дня. Чертовски длинных, между прочим. Кредо сообщал, что ты не приходишь в себя, воешь от боли, не узнаешь ни его, ни Мэри… Неро, я рад знать, что с тобой все хорошо. И мне, по большей части, плевать, как ты при этом выглядишь. Достаточно серьезный ответ? Неро ничего не отвечает, хотя и пытается что-то промычать, кивнуть, махнуть рукой или забраться под подушку вместе с чертовым газовым баллоном, ингалятором и собственными полыхающими скулами. Сердце колотится где-то в горле, а на его месте, в образовавшейся пустоте под ребрами, вздувается горячий пузырь, наполняющий ставшее невесомым тело странным трепетом. Данте верно истолковывает молчание своего укрывшегося с головой демона и сам невольно на него засматривается. Особенно на торчащие из-под одеяла щиколотки. Так и хочется защекотать впавшего в апатию мальчишку, обшарить влажными после душа ладонями крепкое тело, забраться под одежду, прижать к себе и… Не важно даже, продолжат ли они распалять и дразнить друг друга, нервно вслушиваясь в шорканье обуви за дверью, или просто заснут в обнимку, с пользой потратив вымученный отпуск. Им в любом случае будет хорошо вдвоем. Все будет хорошо. Но сначала — душ. Яркий коридорный свет с непривычки ослепляет разморенного охотника, и он опирается плечом на дверной косяк, чтобы проморгаться и стереть с лица глупую улыбку. Цветастая дымка опускается на веки ровно в тот момент, когда тело простреливает острая боль. Колени подгибаются, и коридор становится таким же непроглядно-темным, как и маленькая комната со скрипящими кроватями, из которой вылетает всполошившийся мальчишка, наспех сдернувший маску и рухнувший на колени рядом со своим человеком. Наверное, все-таки поспешившим с побегом от врачей и кормежкой инкуба.