Каштановые свечи

Надо отдать Данте должное — он крайне успешно забалтывает людей, переводя их в состояние, в котором им остается только поглядывать на дверь и мечтать поскорее смыться от этого несносного болтуна, пусть даже и на его условиях. Так уставший Кредо легко соглашается перенести вызов врачей на утро, а Неро... Неро все-таки оказывается с ним под одним одеялом. Хотя поначалу честно старается выпутаться из медвежьей хватки великовозрастного придурка, уже успевшего собрать на себя всю коридорную пыль и, видимо, не сделавшего никаких выводов, но в конечном счете отползает на самый край матраса, прикладывается лбом о прикроватную тумбочку и затихает. Данте вероломно пользуется его секундной слабостью и поудобнее перехватывает под ребрами. Подтягивает чуть выше, чтобы была возможность уткнуться носом в излюбленную ложбинку на холке, шумно выдыхает — Неро поджимает пальцы на ногах, настолько его пробирает от этого звука — и шепчет что-то совсем неразборчивое. Что-то, что одновременно может означать и «ты не виноват, это все стены, никогда не знаешь, где эти паскуды вылезут», и «твое время давно прошло, ребенок, так что спи». Неро пихает его локтем под ребра. На всякий случай. И тут же сдавленно охает — Данте устает сражаться с неуступчивым демоном и просто наваливается на него всем своим весом. Забрасывает ногу на бедра и еще крепче стискивает в объятьях. Не предусмотренная для таких нагрузок кровать жалостливо скрипит, и Неро приходится угомониться. Не из-за кровати. Просто Данте всегда знает, как поставить точку в бессмысленных ночных перепалках, во время которых мальчишка упирается исключительно из принципа, давно растеряв первоначальный запал раздражения. Немного поерзать. Будто бы случайно закатать и без того прекрасно пропускающую жар футболку, обнажить поясницу, притереться к ней животом, оставить на шее пару влажных меток, покрывающихся мурашками на каждом вздохе, и наслаждаться результатом своего сволочизма. Недовольно сопящим мальчишкой, прилагающим титанические усилия, чтобы не выпячивать подтянутую задницу. Да. Но зато угомонившимся! В какой-то степени. Даже жаль, что после всего произошедшего за вечер им обоим действительно хочется спать. Широкие чугунные батареи сжигают просачивающийся сквозь приоткрытое окно воздух, но Неро, пришпиленному к матрасу приятной тяжестью раскаленного тела, дышится на удивление легко. Разумеется, не считая того факта, что легкие сладко сводит каждый раз, когда в памяти вспыхивает тихий хриплый голос, с привычной насмешкой нашептывающий на ухо демону совершенно невероятные вещи. Данте... Данте о нем думал? Все те дни, что Неро метался в пульсирующей агонии, Данте ни на секунду не выбрасывал из головы несносного, пострадавшего по собственной глупости и подставившего его под удар ребенка? И не пожалел? Ни о белоснежной повязке на плече, ни о растянувшихся на бесконечность днях, проведенных в абсолютном неведении? Данте признался в этом! Неловко и нарочито небрежно, но так искренне, будто боясь ошибиться со словами и задеть демона, давно привыкшего чувствовать вину перед людьми, обходящимися с ним хоть сколько-нибудь по-человечески. И эта совершенно иррациональная, неоправданная тревога объясняет, почему Данте без вопросов последовал за ним в логово маньяка, подставился под пули, выпустил пару пуль, а потом целых три дня лежал, уставившись в потолок и думая о своем любовнике. И почему он расслабился, выдохнул и покорно принял болезненную награду, когда наконец-то расшевелил мальчишку и вернул на дно обесцвеченных глаз привычные трескучие огоньки. И сам сделал первый шаг навстречу — позволив себе вспомнить брата, позволив Неро выплюнуть терзающие его вопросы, чтобы потом лежать вот так, сжимая сквозь тонкую ткань подлезшие под футболку ладони, и дышать. Глубоко, легко и жадно. Отвлекаясь лишь на мучительное томление под ребрами, но не на едкую резь в уголках глаз. Данте на самом деле важно, чтобы с его мальчишкой все было хорошо. Чтобы Неро не прятался от него, не выл в подушку от боли и горечи, не давился чувством вины, не думал — слишком часто — об ущербе, наносимом слишком наглому и нетерпеливому человеку, так легко обращающему его ярость в чистое, искрящееся вожделение. Не терзал себя мыслью о невозможности вернуться к самому началу их больных отношений — к обитым кожей сидениям в углу бара, так легко проминающимся под весом ступающего в капкан демона — и сделать все правильно. Без неумелой лжи и кривых отражений на дне мазутных зрачков. Но важнее всего для Данте — Неро подтягивает колени к груди, желая свиться вокруг этого потрясающего, незнакомого осознания, разбухающего на месте обожженных легких, — чтобы он, Неро, именно Неро, его несносный ребенок, не отказывался от его помощи и участия, как когда-то отказался… И Неро, вместо всех горьких и сладких запахов, впервые чувствует, что становится для кого-то — для Данте, именно для Данте — важным. И это чувство, опасно граничащее с тем неподконтрольным детским восторгом, накрывшим Неро с головой при виде красующегося исключительно перед ним охотника, клокочет в гортани, так и норовя вырваться наружу звериным урчанием. В него так сложно верить. Так сложно не списать на результат случайно соскользнувшего с собственных губ морока или глупую шутку такого же глупого человека. Но Данте сейчас так близко. Прижимает задыхающегося любовника к размеренно стучащему сердцу, помогая — захлебываться тактильными ощущениями, ломаться от жара и тремора — провалиться в блаженное беспамятство, лишенное смердящих свечей и мыслей о человеке, чье имя Неро посоветовали никогда не произносить вслух. И чье имя Неро собирается этой ночью найти в списке контактов чужого телефона. Просто чтобы все сделать правильно. Поздно, но… Он с трудом дожидается, когда гуляющее по шее дыхание станет почти неслышным и неощутимым, и выворачивает руку, вслепую шаря пальцами по тумбочке. Данте никогда не заморачивается с паролями и не прячет экран от заинтересованного напарника, приваливающегося к его плечу с немым вопросом «для нас работа?», поэтому и сейчас Неро без труда добирается до списка имен — с ним Данте тоже не заморачивается, хотя вполне в его стиле было бы обозвать братца чем-нибудь по-детски язвительным и будто бы обидным, — в надежде отыскать нужное и покончить с этим. Как можно скорее. И не попасться. Ни в коем случае не попасться. Будет крайне трудно оправдать эту херню, если Данте прямо сейчас вынырнет из некрепкого сна, поднимет голову, подслеповато щурясь на яркий свет, и… Мгновенно потеряет всякое доверие к своему любовнику, наверное. Неро не имеет права на ошибку. Он лихорадочно перематывает имена, цепляясь за знакомые и спотыкаясь на обрывочных воспоминаниях. Кредо, Мэри, Моррисон... Не о нем ли Кредо говорил, когда припоминал Данте его незаконную подработку? Ох, сам Неро — сердце почему-то тоже решает споткнуться, — какая-то Триш и... Вергилий. Никаких ехидных шуток. И никаких входящих и исходящих звонков, сохраненных в памяти телефона. Возможно, всему виной вылазки в болота, катакомбы и сырые подвалы, не способствующие долгой службе аппарата, а возможно, что братья действительно не пытались связаться друг с другом последние двадцать лет. Не говоря уже о том вынужденном расставании в юном возрасте. Неро не понимает, как можно не потерять себя, добровольно отказавшись и отгородившись от кого-то, когда-то самого дорогого и родного. Последнего звена, еще связывающего тебя с трепетными воспоминаниями из безмятежного, счастливого детства. Из-за пустяковой обиды, из-за семейного упрямства, из-за любой другой, даже самой значимой херни. И, если честно, не хочет понимать. Ему хватает испепеляющей пустоты под ребрами, жадно вылавливающей и пожирающей горькие каштановые воспоминания, когда-то — так давно, что трудно поверить — заставляющие его засыпать с улыбкой на лице. Вот он забирается с головой под ломкое одеяло, потому что кто-то — издевательски заносчивый, точно — в комнате отказывается гасить лампу, пока не дочитает последнюю главу ужасно нудной книги. Вот ужасно ворчливые взрослые отчитывают их за походы в населенный кровожадными демонами подвал, за расцарапанные колени и ладони, за перепачканную одежду, ночные побеги в спальню к девчонкам, страшные истории, слишком впечатляющие особенно пугливых и особенно смелых, распахнутые окна, украденные с кухни сладости… Талый снег затекает за шиворот липнущей к спине куртки, горло жжет от учащенного дыхания и смеха, обрываемого неуклюжими поцелуями. Онемевшие от холода пальцы приятно колет человеческое тепло. Невероятно горячий и невероятно шумный человек морщится от щекотки, но покорно пускает ладони Неро под одежду. От скопившегося в теле напряжения звенят мышцы. Звенит в ушах. Звенит даже чертов воздух перед глазами. Картинка расходится рябью, когда Неро делает шаг вперед, приваливается виском к чужому плечу и переводит дух. Легкие мгновенно заполняются запахом трещащих под ногами скорлупок подстреленных демонов… А потом что-то взрывается — в волосы зарываются влажные, точно так же дрожащие от напряжения пальцы, сверху раздается одобрительная усмешка, — и на следующем вдохе тело мгновенно простреливает многообещающим жаром. Неро врет себе, что совсем не хочет знать, о чем фантазирует его человек, до крови протерший кожу ремнями новой кобуры, но тем не менее нашедший в себе силы осоловело разглядывать своего напарника и пахнуть при этом… Из темного коридора впереди в них впиваются два фосфоресцирующих глаза. На кухне тихо жужжит кофеварка. Человек скребет деревянной лопаткой по шкварчащей сковородке и будто бы совсем не обращает внимания на прилипшего к спине демона. Мягкого, теплого и сонного, недовольно ворчащего и припоминающего ему каждую метку, оставленную на его собственной шее этой ночью. Самым подлым из всех возможных способов. Человек хрипло смеется и шутит, что он наконец-то добивается от инкуба-недотроги утренней нежности, а Неро — смущается, в первую очередь, он чертовски смущается — упрямо обнимает его поперек живота, зарывается носом в растрепанные волосы и продолжает покрывать упругую кожу саднящими укусами, почти теряющимися в замысловатом узоре шрамов. За эти полгода заученном наизусть. И все это Данте, вот черт, Данте... Данте заслуживает свое «поздно». Хотя бы за то, что в какой-то момент Неро — он в этом, конечно же, и себе никогда не признается — начинает думать о нем, даже засыпая на своем узком диване на втором этаже мастерской Нико. Каждый чертов раз пряча глупую улыбку в измятой подушке. Номер Вергилия улетает в сообщении. Чтобы спустя мгновение предательски громко вспыхнуть в вибрирующем и скользящем по лакированному дереву тумбочки телефоне. Под ребрами холодеет, когда Данте напрягается. Рефлекторно стискивает — будто проверяя, не сбежал ли — своего мальчишку, в очередной раз опаляет его кожу жарким дыханием... — Что, даже мои целебные объятья не помогают тебе уснуть? — а потом поднимается — дьявол дьявол дьявол — с подушки, чтобы растормошить до сих пор не угомонившегося ребенка, лишь чудом успевшего потушить экран. — Это Нико, — Неро с трудом успокаивает сбившееся сердцебиение, но все-таки находит, чем колоться в ответ. — Интересуется, не задохнулся ли я в твоих целебных объятьях, — темнота удачно скрывает от человеческих глаз принадлежность зажатого в пальцах телефона, но с него, вот дьявол, все еще требуется удалить исходящее сообщение. А встрепенувшийся человек все трется и трется колючей щетиной о щеку, выпрашивая у Неро поцелуй. И даже не думает опускаться обратно, будто всерьез намереваясь задушить его настырной нежностью. Приходится отвечать. Не то чтобы Неро сильно возражает. Он бы с радостью целовал Данте в отместку за каждую усмешку, за каждое острое слово, вспарывающее ребра знакомой сладостью. Только не сейчас. Не сейчас. Не... — Поедешь к ней завтра? — но Данте не принимает отказов. И звучит так — хрипло ото сна, лукаво, просто завораживающе, — будто о чем-то догадывается. Немного не о том, о чем переживает копавшийся в его телефоне демон. — Если к утру боль не… — Неро, сталкивающийся в своей жизни и с более серьезной болью, считает себя вполне способным перетерпеть угасающее жжение. Но звериные инстинкты, напоровшиеся на что-то незнакомое, буквально принуждают его оставаться в безопасном месте, наказывая паникой каждую попытку вылезти наружу. Но даже это не является решающим фактором. Неро не собирается подставлять Нико. Подруга, конечно, не бросит его на произвол судьбы, но явно будет крепче спать без скулящего и распугивающего клиентов демона, свернувшегося калачиком в ее автомастерской. — Поеду. Но не завтра. — Боль не вернется, — подобная уверенность добавляет голосу Данте еще сто очков привлекательности. Не говоря уже обо всем… остальном, что добавляет ему этой чертовой привлекательности. — Если она затухла, то больше уже не проснется. В этом вопросе Кредо стоит доверять. — Кредо у нас теперь специалист по демонической биологии? — Неро прикладывает все усилия, чтобы не сдать позиции, хотя в итоге все равно чувствует, что сдается. Особенно когда переворачивается на спину, забрасывает руки на шею Данте, нагло прижимается к нему и, пользуясь тем, что охотник со всеми его выдающимися способностями все еще не обзаводится глазами на затылке, удаляет чертово сообщение. Чтобы без зазрения совести избавиться от телефона и шумно выдохнуть, наконец-то накрыв губами извечную ухмылку. — Всегда им был, пацан, — эти разговоры — о Кредо, каштанах и заевших замках — все еще не прокатывают за флирт. Но Неро почему-то привыкает. К лишней — раздражающей, он почти уверен, что все еще раздражающей — болтовне в постели, к легким, дразнящим поцелуям, заставляющим подниматься на локтях, выпрашивать добавку, право запустить зудящий язык глубже, еще глубже. Привыкает даже к грубым, шероховатым от мозолей ладоням, соскальзывающим с ягодиц все ниже, на — нельзя, им нельзя больше срываться — тонкую кожу под разведенными коленями... Но не к этому чертовому прозвищу. — Это еще почему? — Спроси у него. Готов поспорить, Кредо с удовольствием сам все тебе расскажет, — и не к его раздражающему — как же — упрямству. Неро кажется, в нем он запросто может с Данте посоревноваться. — Это. Еще. Поче..? — Людям нравится, когда кто-то, кто им нравится, ими искренне интересуется, — кажется, дьявол, только кажется. С Данте это… Просто не прокатывает. Охотник опирается локтем на подушку, нависая над загнанным в угол демоном, и ждет его хода. И даже язык прикусывает, наслаждаясь своей выходкой. Самодовольный гад. В любом другом случае Неро без раздумий скинул бы его на пол, а потом погреб себя под одеялом до самого утра. Но повязка на плече, лучистые морщинки в уголках глаз, ебаная эйфория, сотрясающая оставленное свечами пепелище на месте легких, провокационное «нравится», выжигающее след на подкорке мозга… — Хватит, — Неро просит пощады. — Я тебя понял. — Хорошо, — Данте продолжает лыбиться. — Я имею в виду, что мы оба друг друга сегодня поняли. Это хорошо. — Заткнись. Пожалуйста. — Хочешь, расскажу тебе что-нибудь еще? — Данте никогда вовремя не затыкается. — Про демонов в нашем чулане, про отца и его блестящую охотничью карьеру… Про Вергилия. Не сегодня, конечно же, но в ближайшее время — обязательно. — Хочу, — Неро закрывает глаза и примирительно усмехается. И думает — дьявол, вот дьявол, как же хорошо, что Данте никогда вовремя не затыкается. — А ты расскажешь что-нибудь мне, — просто потрясающе, если честно. — А я расскажу… Заснуть с неподъемным грузом на грудной клетке — та еще задачка. Но Неро как-то справляется. Притискивает Данте к себе, заставляя уткнуться лбом в подушку, чтобы не позволить самовлюбленному придурку видеть, как упрямо он поджимает губы и жмурится, но все равно не может скрыть эту глупую, счастливую улыбку. И мгновенно отключается, вслушиваясь в чужое размеренное дыхание. *** Нико сама за ним приезжает. Привозит выстиранные, еще теплые, всю ночь провисевшие на батарее джинсы, отвешивает подзатыльник и доверительно сообщает, что на заднем сидении ее внедорожника их уже ждет целое ведро острых — Кредо высказывает предположение, что остроту его вкусовые рецепторы разобрать смогут, и оказывается прав, — горячих и хрустящих куриных крылышек, ради которых определенно стоит покинуть облюбованную постель. И, видимо, помочь своей заботливой подруге разобраться с припаркованным в их гараже пикапом. Всем своим видом требующим работы в четыре руки. Неро поражается, осматривая масштаб бедствий, но безропотно устраивается на привычном месте под машиной. — И как ты вообще собиралась разбираться с этим без меня? — разве что цену себе набивает. Исключительно ради того, чтобы поворчать. На самом деле, ему нравится торчать в мастерской в обществе Нико. Молча копаться в промасленных железках, отлаживать револьвер, обсуждать механизмы или перебрасываться ничего не значащими колкостями. Вспоминать старые добрые времена, провальную, в основном, личную жизнь и тех девчонок из бара, которые сначала определенно пялились на подтянутого демона-охотника, но мгновенно сменили намерения, как только увидели его потрясающую подругу! Да и в остальном — Неро нравится общество Нико. Иначе бы он не сбежал с ней из Манчестера целых три года назад. — А я и не собиралась, — и не терпел бы ее эти три бесконечно долгих года. — Я примерно рассчитала, что в первую неделю после начала сезона ты обязательно вляпаешься в какие-нибудь дополнительные неприятности, оклемаешься на пару дней, может быть, поможешь мне, а потом снова найдешь приключения… — Ох, завались, — Неро раздраженно отфыркивается и дергает ногой, тут же впечатываясь коленом во что-то острое и железное. — Это была случайность. Нико только усмехается. Дважды. — Это всегда случайность! Ну, кроме тех случаев, когда… — но быстро соскакивает с темы. — А, забей. Это я к тому, что я не брала заказов на начало месяца. Ездила к отцу, чтоб за тебя не волноваться. Он передавал привет, кстати. — Как он там? — Неро очень хочет узнать, в каких таких случаях, по мнению подруги, он ввязывается в неприятности по собственной воле, но узнать новости о старине Гольдштейне хочет больше. Когда-то давно, когда едва переступившего порог зрелости демона выкинули из-под надзора бюро в реальный мир, именно знакомство с Нико и ее отцом помогло ему встать на ноги. На окраине Манчестера, где Неро подрабатывал автомехаником и снимал крошечную комнатку у согласившейся закрывать глаза на его перевоплощения дамы, не было ни «толерантных» баров, ни спокойно относящихся к демонам людей. Редкие полукровки, которых Неро встречал на улицах, либо уже имели принявшую и защищавшую их компанию, либо старались не мозолить глаза пьяным придуркам, не желающим видеть тварей в одном с ними помещении. А у Неро всю жизнь плохо получалось быть тихим и незаметным. Юношеская кровь горела, в груди еще клокотал самый первый, не желающий угасать голод. Люди пахли так приятно. Незнакомо, любопытно, одуряюще. В каждого хотелось ткнуться если не безвольно изгибающимся языком, то хотя бы носом… А еще очень сильно чесались кулаки. В бюро Неро зачем-то учили драться. Наверное, охотники просто хотели, чтобы вверенный им инкуб хоть куда-нибудь выплескивал неиссякаемую энергию, а потом подметили явный талант и, помимо предостережений о собственной кровожадной природе, вложили в него и эту науку. Так. На всякий случай. Со скуки или из-за желания показать неопытному юнцу, уже рычащему в ответ и сбрасывающему с плеч тяжелые ладони невольных учителей и товарищей, кого в реальном мире на самом деле стоит бояться. Или из-за искренней веры в его благоразумие. Что ж. Неро вырос очень благоразумным. И никогда не дрался, чтобы произвести на кого-нибудь впечатление. Это было как минимум глупо. Те, кто велись на демонстрацию силы, как правило были не против подмять эту силу под себя. Сломать голодного демона, легко выкинув из головы мысль, что тот сдается и подчиняется не всерьез, уже даже не надеясь получить в ответ хоть что-то, кроме забивающей гортань похоти. Только мечтая, чтобы это поскорее закончилось. Как будто такие придурки не попадались ему и без постоянных драк в подворотнях. Только такие и попадались, если честно. С Нико они встретились… Раз десять точно. До того, как порядком примелькавшаяся — запомнившаяся за месяцы посещения этого бара — девушка впервые окинула соседа по барной стойке слегка поплывшим от яблочного мартини взглядом и певуче протянула — «э-эй, я тебя знаю!» Неро отхлебнул мутную жижу из своего стакана и пожал плечами, уже готовясь рассказывать про работу в автомастерской двумя кварталами ниже, как девушка привалилась к нему и едва слышно просипела, опасливо косясь на хмурого бармена, что «в прошлом облике ты был намного симпатичнее. Никакого вкуса у манчестерских красоток, да?» Это был ни хрена не флирт — хотя Неро и тогда не был силен в распознавании флирта, — потому что висящая на нем сволочь пахла ядреными сигаретами с зашкаливающим содержанием никотина, с готовностью обсуждала джинсовую юбку уставшей официантки и явно не собиралась уходить из бара в чьей-нибудь компании. Это Неро понял гораздо позже. Когда челюсть, вывернутая косым ударом домогавшегося до его новой подруги придурка, прекратила щелкать на каждом слоге. И когда подслеповатый Рок Гольдштейн — тот самый Рок Гольдштейн, что снабжал высококлассным стрелковым вооружением все манчестерское охотничье бюро! — без вопросов устроил нового друга дочери на диване в собственной — высококлассной! — мастерской. А на утро отчитал с ней наравне. Качая головой и подливая холодную воду в быстро пустеющие стаканы. Неро тогда держался за нещадно гудящую голову и думал — наверное, чертовски невежливо будет спросить, какого черта Нико и Рок Гольдштейн так чертовски похожи и одновременно так чертовски непохожи друг на друга. И, к счастью, промолчал. Нико нельзя назвать полукровкой в привычном понимании этого слова, а старик Рок, по заверениям его чересчур болтливой дочурки, еще ни разу в жизни не сталкивался с настоящими дьяволицами. Но они показывают Неро, что такое семья. И становятся первыми людьми, запомнившими его. Узнающими его в толпе. К счастью, не последними. — Ты знаешь, как он там, — Нико хмыкает и почти тянется к оставленной на табуретке пачке сигарет, но вовремя одергивает себя и возвращается к внутренностям пикапа. — Не следует рекомендациям врачей, работает по двенадцать часов в день под лампой накаливания, потому что надежнее, берет лишние заказы в охотничий сезон... Лучший оружейный мастер в штатах! — Думаешь, превзойдешь его, и он позволит себе уйти на покой? — Он не уйдет на покой, даже если наконец ослепнет. Даже если на его мастерскую небеса рухнут! Неро ойкает, потому что отвертка скользит в перепачканных машинным маслом пальцах и пропахивает острым концом едва заметную борозду на коже. Наверное, если бы не подкинутая подругой работа, он бы еще чаще отвлекался на посторонние мысли и воспоминания. О прожигающем карман телефоне — кажется, только что вспыхнувшем от пришедшего сообщения, — о номере Вергилия, о колючих щеках Данте и… Данте поцеловал его на прощание, когда выскользнул из-под одеяла этим утром? Почему Неро так хорошо помнит, как сквозь сон промычал что-то сладкое и бессвязное, когда почувствовал его губы на переносице? Почему поцелуи в переносицу такие… странные? Это Данте ему пишет? — Это хорошо, разве нет? То, что он не хочет уходить на покой? То есть, действительно не хочет, а не… — Ага, — Нико недовольно отмахивается от дальнейших вопросов, но соглашается. — Все мужчины в моей жизни — идиоты без тормозов. Но это в какой-то степени хорошо. И я, в какой-то степени, сама в этом виновата. — Хорошо, что ты сама это понимаешь, — Неро усмехается, вылезает из-под машины, вытирает пальцы о чистые, только что выстиранные джинсы и лезет за полыхающим телефоном. «они поставили мне капельницу с глюкозой» «теперь я не буду таким горьким для тебя» И фото. Белоснежно-четкое из-за больничного освещения. Позволяющее уделить внимание каждой тугой вене на вытянутой вперед руке, каждому изгибу крепких мускулов. Упругим грудным мышцам. Подтянутому животу с дорожкой жестких волос, едва прикрытых тонкой простыней. Если не обращать внимания на — саркастически ухмыляющуюся Нико — выглядывающие из-под ткани завязки штанов, можно представить, что Данте абсолютно обнажен. Неро представляет. И сглатывает вязкую слюну, и без назойливых запахов наполняющую рот. Ему хочется увидеть намного больше. Ему хочется попросить намного больше. Потому что… — Не завидую я ребятам, которым пришлось слушать, как ты… благодаришь Данте за свое спасение, — Нико глумливо мурлыкает, показательно отворачиваясь от алеющего друга. — У нас. Ничего. Не было, — потому что то, что у них было, не считается. Неро даже вспомнить не может, что ощущал в тот момент, когда Данте упрямо гладил его пальцами, силясь выбить хоть что-то, кроме ошарашенной покорности. Между ними — Неро может утверждать это? Может выкинуть из расчетов запахи, раз уж /его заставили/ /ему понравилось/ вслепую шарить в стылой темноте, опираясь только на сорванное сердцебиение под ладонью? — не было ни голода, ни опаляющей внутренности похоти. Человек просто хотел сделать то, что обязательно должно было принести удовольствие его партнеру. Как и всегда. Только в этот раз… «Ты там без штанов лежишь?» — какая глупость. …Данте смотрел ему в глаза, накрывал мягкими губами уголок губ и бессильно соскальзывал вниз по скуле. Тогда у Неро не хватало сил думать — и чувствовать, — а сейчас, когда паника и нервный озноб остаются далеко позади, он сам слетает куда-то вниз. Соскальзывает с упругих плеч, проваливается в пустоту и захлебывается чем-то, что щекочет легкие оголенным электричеством и оставляет за собой запах искрящегося озона. А потом взрывается. Потому что лучистые морщинки в уголках глаз, эйфория, непривычная откровенность. Доверие, вышибающее последний воздух и последние мысли. «нет, с чего ты взял?» Неро украдкой оглядывается на учтиво игнорирующую его подругу и набирает «я хотел бы видеть тебя без штанов». И тут же стирает эту херню к чертям. К ним же летят мольбы «не издеваться», «подумать хорошенько», «убрать блядскую простыню» и… «Данте» Остается только надеяться, что самовлюбленный гад, еще ни разу не упрекнувший своего любовника в том, что инкубы не должны быть стеснительными, инкубы не должны мяться и отводить взгляд, не должны размыкать губы, чтобы и дальше ошарашенно неметь, не находя слов, чтобы мягко выбить почву из-под ног доверившейся им жертвы, сам, черт побери, все поймет. «просто шучу» «лови, ребенок» Он понимает. И скидывает второе фото. Данте. С другого ракурса. Уже без иглы на сгибе локтя, оттянувший эластичный пояс штанов и придавивший им почти затвердевший член. С наигранной небрежностью, наигранной грубостью обнаживший головку, уже влажную от выступившей смазки. И ухмыляющийся в камеру — в кадре только улыбка, глаз не видно, но Неро точно знает, что они выражают в этот момент. Как. Блять. И. Всегда. Неро, все еще сидящий на пыльном бетонном полу, все еще не отошедший от разговоров, воспоминаний и воспоминаний о разговорах, обязательно связанных с этим вот невыносимым, глупо скалящимся, выставляющим его идиотом, наглым Данте, роняет голову на колени и протяжно воет, уже не заботясь о мнении подруги. — Что он там тебе скинул? — кажется, очень сильно заинтересованной в его личной жизни. — Нико, у тебя дымит двигатель. — Он скинул тебе то, о чем я думаю? Да? Оу. Знаешь, это очень грубо. Особенно если ты не давал согласия… — Нико! — Хотя, если вы в отношениях… Девушки присылали мне свои фотки, но это ведь девушки, девушек всегда приятно видеть, разве нет? — Нико, твою мать. Я сам его попросил, так что заткнись и возвращайся к… Бывают вещи, которые просто не стоит произносить вслух. Она над ним до конца жизни смеяться будет. Как только отскребет себя от пола, перестанет истерически всхлипывать, выпрямится и прислонится спиной к корпусу пикапа рядом с сокрушающимся другом, подцепив наконец свалившуюся следом пачку сигарет. Неро уже даже не обращает внимания на сомнительно знакомое щелканье кремня зажигалки и едкий дым. Его щеки тлеют не хуже подожженной бумаги, это точно. — Ладно, — Нико переводит дух и примирительно выставляет вперед руки, все еще скалясь и подрагивая от хохота. — Последний вопрос. В чем тогда проблема? Ну, если все добровольно? Это лучшая откровенная фотка, упавшая тебе на телефон? Подожди, это первая… Лучшая. Первая. Есть ли смысл брать у Нико обещание не смеяться над ним снова? — Сегодня ночью я перекинул с телефона Данте номер его брата. Тайком. Потому что планировал набраться смелости и позвонить ему, чтобы помирить этих двоих придурков. А теперь, открывая диалог, я каждый раз буду пролистывать его… Иди нахуй, Нико! Никакого. — А я переоценила тебя, — абсолютно. — Ну, с двумя днями спокойствия. Ты и ночи не продержался! «теперь за тобой должок, ребенок»