Каштановые свечи

Неро не сразу понимает, какой именно «должок» Данте имеет в виду. Ему очень мешает соображать без конца ерничающая Нико, успевшая пересесть поближе к пепельнице и соблаговолившая выдыхать сизый дым в противоположную от демона сторону, мешает сам дым, фантомно щекочущий гортань. Мешает копоть, налипшая на скользящее между пальцами масло, хрустящий на зубах песок, рев других, более сговорчивых машин за хлипкой гаражной дверью, слишком пунктуальный хозяин этой развалюхи, заявившийся на полчаса раньше оговоренного срока и теперь нетерпеливо мнущийся за спиной… И горячие искры, до сих пор прошивающие сведенные бедра. Неро солжет, если скажет, что ему хочется уделять внимание хоть чему-то, кроме них и переписки с его человеком, явно планирующим отвлекаться от больничной тоски на доведение любовника до белого каления. Дымящийся двигатель поддается на уговоры двух незадачливых механиков только через час. Неро еще раз проворачивает ключ зажигания, чтобы проверить, не привиделось ли ему это, и, услышав долгожданное урчание, наконец-то соскальзывает с водительского сидения. Он хлопает дверью, напоследок смерив обрадованного хозяина яростным взглядом, и сбегает на второй этаж, чтобы как можно скорее стянуть промокшую футболку, забраться под обжигающий душ и соскоблить с себя масло, пот, копоть… Вместе с настырным возбуждением, сейчас — без Данте, прижимающегося со спины, чувствительно прикусывающего ушной хрящик и нашептывающего что-то горячее и бессвязное — лишь зудящим под краснеющей кожей. Противно. Раздражающе. «пацан, так дело не пойдет» Как же. Неро откидывается затылком на бортик ванны. Ему приходится приложить все оставшиеся силы, чтобы расслабить подрагивающие мышцы и сконцентрироваться на жужжащем под скинутой одеждой телефоне. «это всегда обмен, даже если изначально мы о нем не договаривались», — он не может сказать, какую интонацию Данте вкладывает в сообщения. Охотник имеет полное право обижаться и, наверное, все-таки обижается на любовника, приглушенно воющего в закушенную губу от одной только мысли — поддаться на уговоры, перетерпеть жгучий стыд, опустить ладонь на ноющую грудину, перевести дух, провести ниже, по сладко поджимающемуся прессу, и, нет, блять, нет, не обхватить медленно твердеющий член — нырнуть пальцами на внутреннюю сторону бедра, с усилием — будто чужим — раздвинуть ноги, показать своему человеку, горячему, с черными мазутными зрачками, хриплым дыханием, шероховатыми пальцами, цепко придерживающими — не вырваться, не закрыться — под коленями, каким голодным, гибким, честным может быть его подсаженный на изматывающую нежность демон. С другой стороны, Неро тоже имеет одно право. Он почему-то представляет — помимо всего прочего, что он представляет, задыхаясь и выкручивая на максимум холодную воду, — что Данте вовсе не всерьез канючит, выпрашивая у него возможность увидеть все это прямо сейчас. И паскудно усмехается. Да, они оба посмеются. Каждый на своем конце телефонной линии. Неро продолжит упиваться возможностью остаться прежним норовистым мальчишкой, а Данте пообещает, что еще припомнит ему каждый упрямый отказ. Неро прикусывает губу, вспоминая — завтра он собирается сделать еще кое-что, совершенно безумное, что Данте обязательно захочет ему припомнить. И все-таки опускает ладонь на грудину. Будто пытается найти, накрыть и затушить щекотное пламя, на каждом вздохе распирающее изнутри обожженную грудную клетку. Видимо, хваленые химикаты, отлично снимающие боль, зудят в точности как заживляющая мазь, щедро нанесенная на содранную кожу. Еще вчера Неро всерьез верил, что на месте легких у него образовалась крошащаяся пропасть, так что он просто благодарит прекрасно разбирающегося в демонической биологии Кредо, что все обходится банальным жжением, и выбрасывает эти мысли из головы. Данте желает ему спокойной ночи. А потом приходит во сне. Но на работу следующим утром сладко отоспавшемуся Неро приходится ползти в гордом одиночестве. Хотя он и не пропускает ничего интересного. Даже с учетом того, что выкарабкивается из кровати только в двенадцатом часу от звонка интересующегося его состоянием Кредо. Небо над головой едва начинает светлеть с одного края, вчерашний дождь хрустит под берцами скользкой трескающейся коркой, Нико сопит, грея ладони под подушкой, Данте наслаждается окончанием сезона, так удачно избавившим его от необходимости сдавать отчеты за себя и своего ручного демоненка, и тоже отсыпается где-то на больничной койке, а сам Неро… Сам Неро ковыряет носком обуви ледышки на ступеньках главного входа бюро и упрямо сжимает мерзнущими пальцами свой чертов телефон. Даже странно, что решимость позвонить Вергилию во что бы то ни стало не исчезает на утро, а впивается в корень языка пустыми обнадеживающими словами — Данте скучает по тебе, я точно знаю, что скучает, он такой горький, такой ласковый, Данте такой ласковый, я не могу рассказать тебе, почему же он, черт побери, такой ласковый со мной, — которые ему придется говорить совершенно незнакомому человеку. Чей облик он таскает уже, страшно подумать, шесть месяцев. И с чьим братом, стараниями которого эти шесть месяцев пролетели абсолютно незаметно для глупого, растерянного инкуба, он… Кого Неро пытается обмануть? У него было много — Данте лучше об этом не напоминать, да? — партнеров и достаточно /ему хватило/ продолжительных и крайне неудачных отношений, чтобы знать наверняка — если бы Данте действительно старался все это время, если бы прикладывал титанические усилия, чтобы ненароком не вывести из себя, не задеть вредного и зубастого ребенка, на все отвечающего грубостью, ко всему относящегося с недоверием, у них бы все не вышло настолько гладко. И, если честно, Неро взорвался бы от слепого обожания уже тогда, в разнесенной по кирпичикам бойлерной перед телом поверженного демона. Потому что перед старающимся Данте не стыдно взорваться. А еще хочется в благодарность преподнести ему весь мир и неразговорчивого братца на блюдечке. Совершенно закономерно, что решимость сделать это не может перестать лишать и без того задыхающегося демона дыхания и последних сомнений. Он все-таки — спотыкается на наглой ухмылке, когда пролистывает сообщения в поисках выкраденного номера — звонит Вергилию. И чувствует себя на удивление спокойно. Хоть и определяется с тем, кому именно врет все промерзшее утро. Вергилий отвечает слишком быстро. На втором гудке. Не позволяя Неро ни передумать, ни подготовиться. — Да, — ему бы вечности не хватило, чтобы приготовиться к вкрадчивому, абсолютно бесцветному — полная противоположность Данте — голосу, щекочущему вздыбившиеся волоски на холке. — Слушаю. — Ты Вергилий, да? — зато Неро хватает храбрости /и наглости/, чтобы не мямлить и не неметь. Больше нужного. — Я не ошибся номером? Бесцветный голос хмыкает, прежде чем ответить. — Не ошибся, — человек, чье отражение Неро разглядывал в зеркале последние шесть месяцев, не выражает никакой заинтересованности в разговоре. Пока не выражает. Неро планирует выбить твердую почву у него из-под ног. Вероятно, только ради того, чтоб не страдать в одиночестве. — С кем имею честь говорить? — Меня зовут Неро, — он выплевывает это на одном дыхании. — Я охотник из бостонского бюро. И напарник твоего брата. Данте. Я... — и запинается, когда легкие сводит знакомой болезненной судорогой. — Я позвонил, чтобы поговорить о нем. О Данте. Вергилий дает ему достаточно времени, чтобы отдышаться. С усилием расслабить окостеневшие вокруг телефона пальцы. Подумать о баллонах с химической смесью, Кредо, отчетах и скрипящих кроватях в комнатах отдыха. И возненавидеть себя и саму ситуацию, в которую его загнало его же громыхающее под ребрами сердце. — О Данте, значит, — когда Вергилий решается ответить хоть что-то мальчишке, нагло разрушающему его покой, он снова звучит холодно и остро. — Что ж, и что ты хочешь сказать мне о Данте, Неро? — Неро режется. И ему не становится ни на йоту легче от мысли, что бесцветный человек — зовет его по имени — соглашается его слушать. — Что он по тебе скучает. Даже если из-за упрямства делает вид, что это не так, — уже заученные слова легко слетают с языка. — И не говори, что за двадцать лет он мог тысячу раз забыть о тебе или смириться. Полгода назад, в его день рождения, когда мы впервые встретились, Данте весь день ждал именно твоего звонка, — даже жаль, что Неро не может подкрепить их хоть какими-то доказательствами. Ему кажется, что прямо сейчас Вергилий так же холодно поинтересуется, как новый знакомый в первую же встречу определил, кого именно его скрытный, легко переводящий тему, глупо отшучивающийся от любых личных вопросов брат ждал, тоскливо поглядывая на молчащий телефон. И все провалится. Потому что Неро не сможет рассказать о забавной промашке одного голодного, молодого и опьяненного воспоминаниями демона. Подставлять Данте — последнее, что ему хочется делать. Все это случайность. Случайность, которую ни в коем случае нельзя начинать обдумывать. Особенно Вергилию. Этот облик, их затянувшиеся отношения, вторая зубная щетка в стакане напротив зеркала в чужой ванной... Розовая, черт побери, розовая! Данте купил упаковку из двух штук и — Неро до сих пор кажется, что — сжульничал, когда они тянули жребий, кому какая достанется. И Данте имеет право засунуть эту случайность в шкаф, засыпать скомканной одеждой — в которой Неро с утра с трудом найдет свои джинсы — и поскорее захлопнуть, чтоб не вывалилось наружу под собственным весом. Чтобы не думать, почему же он не выгнал из постели демона, выглядящего в точности, как кто-то — последний — из его родственников. С утра Неро всегда приходится самостоятельно расталкивать Данте, чтобы сбежать из его квартиры и скрыться. Своего ключа у Неро нет, и это… Ну, не очень по-демонически. Хорошие демоны истлевают в складках простыни, как тени в дождливый осенний полдень, оставляя только фантомные воспоминания и приятную ломоту в нагруженных до предела, а затем утонувших в неге мышцах, а не роются в комоде, хлопают дверьми, обрушивают полку с шампунями за стенкой, ворчат и матерятся, криво цепляя ее обратно и спускаясь на кухню, чтобы приготовить завтрак истощенному, а теперь еще и проснувшемуся по их же вине человеку. — Данте сам мог мне позвонить, — но Вергилий не просит доказательств. — Если бы он действительно хотел говорить со мной, его бы ничего не остановило, — как же, черт побери, было бы проще, если бы он всего лишь их попросил. — Мэри упоминала, что вы друг друга стоите, — Неро остается без заготовленных фраз. Один на один со странной, незнакомой ему усталостью, просачивающейся сквозь сталь в голосе собеседника, отвлекающего его от неловких, но почему-то таких приятных воспоминаний. — Значит, все дело в Мэри. — Нет, — Неро начинает раздражаться из-за невозможности вернуться к ним прямо сейчас. А раздражается он просто потрясающе. — Все дело в вас двоих. Данте постоянно вспоминает о тебе, и ему паршиво от этих воспоминаний… Нет. Не так. Ему паршиво, что только воспоминания у него и остались, понимаешь? Но Данте упрямый баран, который не хочет уступать, и я думал, что хоть ты, как старший брат, не знаю, засунешь куда-подальше старые обиды и пойдешь на примирение… — Я старше на пятнадцать минут. Это засчитывалось за аргумент только в детстве, — Вергилий легко его осаждает. И не говорит больше ни-че-го. Будто ждет чего-то от притихшего мальчишки. Не дожидается. — Ясно. Даже это Данте тебе не рассказал. Вряд ли вы вообще обо мне говорили. Неро чувствует — он должен прямо сейчас подобрать слова, придумать любую ложь, объясняющую его неосведомленность, перевести тему, напомнить про их детство, спросить про их чертово совместное, самое лучшее, выжегшее след в памяти детство или глупо отшутиться… Но он не Данте. У него нет двадцатилетнего опыта подобных разговоров. — Слушай, Неро, — Вергилий тяжело вздыхает, будто вовсе не желает тратить силы на разжевывание своей точки зрения несмышленому ребенку. — Я допускаю, что ты всего лишь хотел, чтобы твоему напарнику, — он то ли морщится, то ли поджимает губы, и Неро уже жалеет о своей несдержанности, потому что Вергилий все понимает. Кое-что из «всего», — не было «паршиво». Но в следующий раз спроси сначала Данте, что ему в действительности нужно. Мы давно закрыли этот разговор. Мне незачем ему звонить, потому что нечего больше сказать. Данте, думаю, тоже. — И ты не хочешь вернуть ту связь, что была между вами в детстве? Данте рассказывал, что вы почти все время проводили вместе. Играли, представляли себя великими охотниками… Хей, он улыбался, даже вспоминая, как ты вслух читал какую-то ужасно занудную, по его мнению, книгу! — Это было давно, — просто отвечает Вергилий. — Многое с тех пор изменилось. — Ты не ответил на мой вопрос, — Неро чувствует, что так и остается единственным, у кого из-под ног ускользает промерзшая земля. Потому что ответ Вергилия с самого начала сквозит в его бесцветном голосе. Хоть он и мучает собеседника, бесконечно долго сохраняя молчание, будто всерьез обдумывая перспективы. — Нет, — было бы проще, если бы Вергилий просто бросил трубку. — Я не хочу возвращать прошлое. Даже если мы и попытаемся, хотя нам обоим это уже не нужно, ничего не будет, как прежде. Мы просто даром потратим силы. Снова. Это бессмысленно. И когда-нибудь ты сам придешь к такому же выводу, — а не лез бы с… Что ж, Неро первый сунулся тормошить чужую душу. Еще и позволил себе заранее обрадоваться, поверить — он решится на это, всего лишь решится, и все устаканится само собой, Данте обнимет брата впервые за двадцать лет, впервые за двадцать лет испытает ту болезненно сладкую, невыносимую эйфорию, прорастающую в легких его демона скользкими белыми лепестками. И захлебнется от восторга, получив то, что он, без сомнений, заслуживает. Его демон тоже захлебнется. В каком-нибудь другом мире, в котором ни один идиот не откажется обменять бесцветную усталость на раздирающую горло сухость, влажную траву, щекочущую распаренную кожу, ломкую наволочку, холодящую горячие щеки. И невыносимо громких людей, одного конкретного невыносимого человека, без конца — выставляющего его идиотом — болтающего и не дающего уснуть до глубокой ночи. Не позволяющего своему демону уснуть один на один с тревогой. С чего вообще Неро решил, что их с Данте прошлое схоже? Что он понимает Данте, делит с ним одни эмоции? Может быть, он всего лишь голодный демон, случайно наткнувшийся на беспроигрышный способ налакаться сладости и не разодрать тонкую человеческую кожу. Без необходимости ломать себя в ответ, подчиняться, покорно закрывать глаза, принимая чужую грубость. Так просто — примерить облик человека, когда-то давно разделяющего с беззащитной добычей самые счастливые воспоминания, а потом впиться клыками в трахею. Похитить каждый вздох, каждое сокращение замирающего от истомы сердца. Да, придется иногда отплевываться от горечи, но Неро пришлась по вкусу и горечь. Он почему-то решил — потому что он знает ее. Знает, каково это — довольствоваться обрывочными воспоминаниями, из которых сначала кропотливо стерли ссадины, обработанные жгучей спиртовой настойкой, горящие после наказания уши, жесткую сетку кровати, прощупывающуюся сквозь тонкий матрас, а потом переписали с чистого листа. Заменив кипучее мальчишечье раздражение на вязкую тоску, в которую Неро уходит с головой. Темная ледяная трясина облепляет веки, затекает в уши и давит на хребет, ползет по холке липкими мурашками. Неро коротко рычит и дергает плечами, сбрасывая наваждение. — Я поговорю с Данте, — он сам удивляется тому, как хрипло, пережато и одновременно уверенно звучит его голос. — Я поговорю с Данте о тебе. Потому что ты ни хрена не прав, ясно? Вергилий снова хмыкает. — Ясно, Неро. Позвоночник прошивает острой дрожью. Они оба — чертовы близнецы — над ним издеваются. — А потом, если он захочет, ты помиришься с ним, договорились? Договорились же, Вергилий? — ну и плевать. Жесткие приютские кровати в его воспоминаниях скрипят громче обычного, прогибаясь под немаленьким весом взрослого мужчины. Скалящегося, глотающего смех и оборванные вздохи, лениво отбивающегося от юрких пальцев, щекотно щиплющих его ребра под задранной футболкой. Неро краснеет, подставляя щеки ледяному ветру. — Договорились. С Вергилием они расходятся почти полюбовно. По крайней мере, результат Неро устраивает. Да, он огрызается на парня, подпирающего плечом входную дверь и явно не желающего — в который, блин, раз — пускать демона на территорию бюро, посылает к чертям едва проснувшуюся и уже закидавшую его ехидными сообщениями Нико, шлет туда же Данте… Просто потому, что этот придурок в последнее время занимает слишком много места в его голове. И вваливается в кабинет Кредо, отрывая капитана от внушительной стопки отчетов, за которой он не очень старательно скрывает уже знакомый Неро пластиковый контейнер с чем-то, безусловно, вкусным, но пока не пробивающим выжженные вкусовые рецепторы демона. Кредо коротко кивает взъерошенному и излишне распаленному подопечному, плюхающемуся на соседний стул и сгребающему со стола уже подключенную к новому баллону маску, но в остальном никак не реагирует ни на его присутствие, ни на крайне паршивое настроение. Ни на что, кроме сезонных отчетов, он не реагирует, если честно. Замирает изредка с вилкой во рту, забывая о насупившемся демоне рядом, и чиркает что-то ручкой на наполовину заваленном другими бумагами листе. — Что это? — Неро не сдерживает любопытства и сдвигает мешающиеся папки, чтобы посмотреть, что именно отвлекает его капитана от расхваленной еды его сестренки. Ему ведь тоже требуется на что-то отвлечься, даже если ради этого придется пару минут потерпеть недовольные взгляды в свою сторону. — Заявление на компенсацию, — которыми, на удивление, Кредо не спешит его одаривать. — Тебе это не интересно — О. Суммы, на которые мы повредили государственное имущество в этом сезоне? — Не конкретно «вы». И не конкретно «повредили». Но да. Вы с Данте были особенно продуктивны последние месяцы. — Пожалуй, ты прав. Мне это не интересно, — Неро тушуется и нарочито небрежно откидывается на спинку стула. Из них с Данте получаются /не думать о нем — не получается/ просто потрясающие напарники! Три бронебойных огнестрела на двух перенасыщенных адреналином охотников. Катастрофический расклад. Даже без учета двуствольного револьвера Неро. И его привычки под завязку набивать каждую встреченную тварь патронами. — И извини. За тот погром в начале прошлого месяца. И за то, что Данте сам не занимается этой макулатурой. — Это не твоя вина, — Кредо все учитывал с самого начала. Когда только предложил работу безбашенному инкубу, рычащему на предвзятых детективов, старающихся не разобраться в деле, а заставить его признать вину и не тратить их драгоценное время. И сейчас учитывает. Взрывной нрав обоих своих подчиненных. И расходы на их почти стопроцентно эффективные вылазки. Кропотливо. Добровольно лишаясь сна на лишний месяц после сезона охоты. — А Данте все равно нашел бы способ не заниматься отчетностью. От вас обоих больше толку в поле, — и Неро вдвойне приятно слышать от него подобную похвалу. Просто потому, что Кредо вовсе не пытается никого хвалить. Только откладывает в сторону пустой контейнер, поудобнее устраивается в кресле и придвигает к себе необходимые документы, намереваясь чахнуть над ними как минимум до позднего вечера. — Все еще не чувствуешь вкуса смеси? — изредка отвлекаясь на тщательно скрывающего свое смущение Неро. — Данте уже сказал, что она горькая. — Данте решил сам ее попробовать? Ну, на весьма криво скрывающего свое смущение Неро. — Нет, он… Данте не пробовал… Он просто сказал, что ты разбираешься в демонической биологии. И отказался объяснять, почему. В смысле, ты же охотник, капитан… Или ты закончил университет, а потом решил, что не хочешь где-нибудь в подвале переливать демоническую кровь из колбы в колбу? — и так же криво переводящего тему. — Нет, я пришел в бюро примерно в твоем возрасте, — Неро только надеется, что Кредо так странно — и, если честно, забавно — морщит нос не потому, что старается не нахмурится из-за неудобного вопроса. — Родители погибли, когда Кирие едва исполнилось одиннадцать, так что пойти по их стопам было самым простым и быстрым решением. — Погоди, вау! Твои родители тоже были охотниками? Как отец Данте? — Да, — Кредо не сдерживается и все-таки улыбается. Едва заметно. Этот мальчишка каждый раз приходит в восторг при упоминании охотников, сражавшихся с большими и страшными демонами во времена его детства. И даже не замечает, что сам постепенно вскарабкивается на один уровень с ними. — Они даже занимались похожими вещами, только в разных штатах. Старшие рассказывали, что отец Данте очень сильно повлиял на моего. Буквально заразил своими идеями. Я никогда не встречался с ним лично, потому что он умер задолго до моего рождения, но видел фотографию в семейном альбоме. Данте очень на него похож. Буквально одно лицо. — У Данте еще и брат-близнец есть. Он, вообще-то, не рассказывал мне, что они близнецы, но… — Неро задумчиво теребит край какого-то заявления. Про демонов размером с дворовых котов, прикормленных какой-то подслеповатой старушкой. — Тебе обидно? — Нет. Нет! Нисколько! Данте не очень любит разговоры о своем детстве, — он отворачивается от Кредо, потому что к скулам приливает кровь. Слишком много в его жизни появляется непривычной откровенности. Неро не знает, как себя вести. Раньше такое было только с семейством Гольдштейн, но они производили впечатление по-хорошему бесхитростных людей, легко подпускающих к себе посторонних. Да и скелетов в шкафу, заставляющих резко замолкать посреди разговора, у Нико можно было по пальцам пересчитать. Подруга чаще срывалась на любимом внедорожнике и не менее любимом друге, чем замыкалась в себе. А Данте… — Вообще-то, Данте обещал, что мы поговорим об этом. Вместе. Ну, расскажем что-нибудь друг другу. Про детство, про… Обменяемся историями. Просто обменяемся историями. Когда врачи убедятся, что рана больше не откроется, и отпустят его домой. Про Вергилия. Историями про Вергилия. Вот дьявол. Ни один любовник не хотел говорить с Неро о людях, из-за влияния которых голодный демон так легко перекраивал свое обличие. Смешно ведь — копаться в прошлом рука об руку с лишенным человеческих эмоций инкубом. И страшно — раскапывать то, что заставило тебя этого инкуба к себе в кровать пустить. Он вообще редко знал, чью мордашку видел по утрам в чужих зеркалах. Имена разве что еще долго звенели в ушах. Неро радовался, если они истлевали в памяти хотя бы спустя месяц. Но некоторые он помнит до сих пор. Ясно, Неро. Неро все-таки взрывается от слепого обожания. И злится. На Вергилия. Потому что именно он так некстати — так вовремя — напоминает демону, как мерцали в неоновом свечении глаза его брата, пока он топил в горечи провинившегося мальчишку. В какой цвет их окрашивало рыжеющее закатное солнце, когда Неро еще боялся повернуться к новому любовнику спиной. Как он прятал Данте под футболкой, чтобы еще немного понежиться в его теплых объятьях и не проснуться от знакомой — знакомой, дьявол — рези под веками от заливающего комнату света. И как Данте нависал над ним. В абсолютной темноте. Посмеиваясь над капитулирующим мальчишкой. Нравится. Именно то слово. Неро нравится, как сладко тянет под ребрами, как обрывается дыхание, и места в груди не хватает, чтобы вместить в него весь воздух, что требуется скатывающемуся в дрожь телу. — И это нормально, — Кредо окончательно отрывается от бумаг и вылавливает подопечного из почти затопившего его осознания. И смотрит на него. Серьезно и пристально. Неро боится встречаться с ним взглядом, потому что дышит через раз и мечтает умыться. — Наши отцы буквально боролись за то, чтобы к инкубам обращались по-человечески. И Данте относится к тебе, как к человеку. Он просто в принципе с трудом подпускает к себе людей. Но ты хорошо на него влияешь. Неро чуть не отрывает к чертям подлокотник кресла. Потому что Кредо понятия не имеет, что говорит. Не в том смысле, что он не знает Данте достаточно близко, не может говорить за и вместо него и в принципе не очень успешно разбирается в человеческих эмоциях. Нет. Просто Неро вспыхивает и роняет какой-то странный, постыдный звук. Такой же, как и тогда, когда Данте накрыл губами его переносицу, пережатую пластиковой маской. И это маска во всем виновата. Маска, горькая смесь, оседающая в горле приятной прохладой, резко контрастирующей с полыхающими щеками. И еще горький Данте. Почему Неро так хочется целовать его прямо сейчас? Когда этого невыносимого человека даже нет рядом? — Твой отец..? — Неро требуется отвлечься. Снова. — Он дополнил ранее существовавший и наполовину составленный отцом Данте классификатор запрещенных методов воздействия на демонов. — Он был химиком, — Неро понятливо кивает. В этот раз отвлечение срабатывает. Да, мышцы все еще сводит приятным тремором, будто Данте втискивает его в матрас, опуская широкую ладонь между лопаток… И эти мысли все еще затапливают девяносто процентов разума, но Неро отвлекается. Отвлекается. — И довольно неплохим. Лучшим, кто состоял на службе бюро за последние пятьдесят лет. — Наверное, старики сначала здорово доставали тебя ворчанием о том, что ты не пошел по его стопам. — Я пошел, Неро, — Кредо улыбается и протягивает руку, чтобы помочь Неро перекрыть клапан ингалятора. — Родители погибли от рук демонов, хоть и боролись за человеческое отношение к ним. Старики замолкли, как только поняли, что я, несмотря ни на что, собираюсь продолжать их дело, — в его голосе пробуждается какая-то незнакомая Неро нота. Будто Кредо на самом деле веселится, рассказывая это, а не ежится от вязкой тоски, облепляющей гортань самому мальчишке. — Прости, — и от чувства вины, вдолбленного кровожадному демону в подкорку мозга. — За родителей, и… — Неро, — Кредо качает головой, как строгий учитель, снова получивший от воспитанника неверный ответ. Но он это не всерьез, действительно не всерьез. — Ты только представь, как они удивились, когда я заявил, что не собираюсь перекладывать вину одного демона на всех. Что не собираюсь мстить. Что буду продолжать дело родителей и докажу, что они были правы. Что они не зря положили на это свою жизнь, — Кредо замолкает, подбирая слова, и тихо — Неро слышит — усмехается. — Если на то пошло, из-за этих установок мне было несложно завоевать здесь уважение! Неро ошарашенно вздыхает и наконец-то, впервые за день, чувствует себя спокойно. Предвкушение разговора с Данте больше не посылает по холке липкий холодок. Только зудит в обожженных легких. Кредо говорит — вряд ли врачи задержат Данте еще на одни сутки. Рана хорошо заживает. Данте хорошо переносит травмы. Данте сам снова сбежит, если ему не предоставят пиццу, вредную газировку и теплого демона под боком! Но это уже говорит сам Данте, не обращающий никакого внимания на раздраженные ответы раздразненного собственным воображением — собственной памятью — мальчишки. Неро сам хочет поскорее попасть ему под бок. Даже если этот бок не будет душить его сладкими лепестками. Скорее. Скорее бы завтра. Неро уже не знает, куда ткнуться, чтобы этот бесконечный день скорее сменился. Наверное, Кредо здорово нервирует его мельтешение, потому что тот, вопреки данному самому себе обещанию, вручает мальчишке его ранее изъятый детективами револьвер и парочку пустяковых рапортов — в спальном районе кто-то по ночам смотрит в окна, а сердобольные старушки каждый сезон кормят немного не тех котят, — чтобы направить его энергию в нужное русло. Неро ворчит, но благодарность за с трудом подобранные слова — похоже, Данте, чтоб его, снова оказывается прав, людям нравится делиться мыслями и переживаниями с небезразличными им людьми — не позволяет отказать Кредо.