Каштановые свечи

Неро даже не знает, что его больше раздражает — тот факт, что рапорт, на который он возлагал хоть какие-то надежды, закончился беготней за хохочущими подростками, или сама чертова беготня за мелкими вредителями, по ночам лепящими на окна соседей распечатанные на принтере жуткие морды. Хорошо, что шестнадцатилетки здорово уступают регулярно изматывающему себя в спортзале бюро — и не менее регулярно питающемуся, чего врать? — демону и попадаются в его лапы всего-то через десять минут бестолковой погони. Плохо, что погоня вообще состоится. Неро предпочел бы плюнуть на них, отписаться на дико формальном бланке, что проблема и близко не касается демонов, и свалить на профилактическую беседу к старушке, чтобы вернуться в мастерскую хотя бы до темноты. Но шкодливые подростки почему-то не знают, когда нужно остановиться, заткнуться и перестать дразнить легко выходящего из себя охотника. Поэтому Неро и тратит свое время, чтобы отобрать у одного из них водительские права, а потом дотащить за капюшон до указанного в них адреса. Остальные мальчишки пристыжено плетутся следом. Вовсе не потому, что резко понимают — нарушать покой мирных жителей как минимум низко и невежливо. Нет. Просто Неро, в промежутках между попытками выкашлять горящие легкие, отдышаться и не перейти на рык, доходчиво объясняет им, кто он и какого черта здесь делает. Охотник, который очень злится, что вместо махины в три этажа ростом — которой вовсе не требуется греметь пожарной лестницей ради своих проделок — ему подсовывают какую-то мелочь. Охотников мелочь уважает. Неро обязательно зарделся бы от смущения пополам с гордостью, если бы, блин… Он сдает подростков уже пришедшим с работы родителям, кратко поясняет, чем те провинились, смягчается, советуя не наказывать их слишком строго, и послушно едет на второе задание. Объяснять старушке, что на сухом корме чешуйчатые твари не вырастают большими и здоровыми. Прям как золотые рыбки в маленьком аквариуме. Четыре-пять /в нашем случае, десятков/ сантиметров — и все. Потрясающее занятие для охотника. Да. Неро не может успокоить себя даже мыслью о теоретической пользе обществу, которую он приносит прямо сейчас, толкаясь в душном автобусе и со скуки расковыривая зудящую ссадину на внутренней стороне ладони. Кого волнует какая-то там польза, когда буквально неделю назад кровь кипела от адреналина и возбуждения, когти размером с его ребра резали воздух в сантиметрах от беззащитной человеческой плоти, а легкие жгло вовсе не от блядских свеч? Никого не волнует. Но Неро все равно вываливается из забитого битком общественного транспорта, поднимает ворот куртки, чтобы хоть как-то спастись от холода, и упрямо бредет по темным улицам, по пути вглядываясь в пустоту за подвальными решетками. Мелкие демоны всегда приводят за собой крупных. Или вырастают крупными. До третьего этажа. Если никто вовремя не замечает, как бездомные суеверно обходят стороной один конкретный переулок, мусорные контейнеры за популярным рестораном на утро почему-то оказываются пустыми или развороченными, а лощеные домашние собачки возвращаются к порогу с вырванным с мясом ошейником и без хозяев. Все начинается с малого. С пропажи бродячих котов и прикормленных голубей, со странного дребезжания в водосточных трубах и тонких веток, стучащихся к тебе в окно абсолютно безветренной ночью. Неро хорошо помнит эти приютские страшилки. Наверное, мальчишки подняли бы его на смех, вздумай он рассказать, что старушки, покупающие раз в месяц огромную пачку самого дешевого кошачьего корма, тоже служат неплохим предостережением. Бойся складывающихся в темные лики ветвей и старушек. Особенно — старушек. Данте тоже над ним посмеется. Наверняка же посмеется? Только завтра. Когда они запрутся в его квартире, закажут самую большую пиццу, а Неро расскажет ему парочку историй для чересчур смелых и любопытных детей. Сегодня — страшные старушки. Завтра — Данте. Неплохая сделка. В уютной новостройке, казалось бы, неоткуда взяться бродячим котам. Как и мелким хитиновым тварям. От входной двери к лифту тянется цепочка грязных следов — смешанный с уличным смогом снег в тепле быстро отлипает от сапожек спешащих домой жильцов. Но кафельный пол вокруг — как будто буквально утром вымыт разъезжающим по своему району уборщиком. Который точно вызвал бы службу отлова животных, если бы увидел… Демоны прячутся от солнечного света и молниеносно проскальзывают в темные щели между почтовыми ящиками и трубами, едва заслышав писк домофона. А Неро просто отчаянно надеется, что хоть что-то его встряхнет. Будет обидно узнать, что никаких котов и демонов на самом деле никогда не существовало, а одинокая женщина напрасно каждое утро выставляла в коридор миску с чистой водой. Неро заранее готовится /к худшему/, что так все и окажется, когда звонит в указанную в рапорте квартиру. Дверь ему открывает низенькая, тощая старушка, кажется, в несколько слоев завернутая в плотную шерстяную шаль. Она — старушка, не шаль, хотя шали в ее фигуре присутствует явно больше, чем старушки — вперивается в Неро блеклым, неестественно стеклянным взглядом, моргает и радостно охает. — Сынок! — Неро почему-то жалеет, что не может вернуться к подросткам. — Опять ты опоздал к ужину! Ну ничего, я тебе погрею. Проходи. Проходи. Отец твой привез эту… Погрею тебе в ней. Проходи! — Извините, вы ошиблись. Я не ваш сын. Я из бюро по контролю за демонич… — Неро вздрагивает, когда длинные сухие пальцы мягко цепляют его под локоть, заводят в темную, душную — хуже автобуса, честное слово — прихожую и тут же отпускают. — Не важно. Соседи сказали, что вы прикормили… котят? — Да, котят! Котенка! — старушка так активно кивает головой, что Неро ловит себя на мысли, что боится, как бы она не отвалилась прямо ему под ноги. — Ко мне ходит котенок. А вот твой отец не заходит уже давно. Принес только эту… микроволновку, вот! Я тебе в ней погрею ужин. — Отец, хм, — дверь за спиной закрывается, и это, наверное, плохо, все демонические инстинкты Неро кричат, что плохо, очень плохо. Нужно отступить к стене, закрыть поясницу, ощериться, оскалиться, зарычать или выпустить когти, но… Старушка просто плетется куда-то в полной темноте, шаркая тапками и не обращая никакого внимания на встревоженного демона. И Неро неохотно расслабляется. — А можно… Можно я сначала посмотрю на него? — На кого? На котенка? Смотри котенка, конечно же. Он у меня на балконе. На балкон заползает, негодник! Научился носом в стекло стучать. Тук-тук. Нос у него твердый, холодный! — старуха не включает на кухне свет, только засовывает в холодильник половину своего тощего туловища и бормочет что-то уже оттуда. — Болеет, наверное, — Неро становится смешно. И зябко. От духоты кружится голова, а в груди снова начинает жечь. Надо было еще немного постоять снаружи, отдышаться после автобуса, но желание покончить с этим как можно скорее наступило на пятки, и вот Неро здесь. Дергается от каждого скрипа половиц и по неписанному правилу даже не пытается отыскать, где включается свет. Он же демон — прекрасно ориентируется и в темноте. А старухе с такими-то глазами лампочки уже, наверное, не сильно помогают. Что-то в ее глазах кажется Неро странным. Помимо всего прочего, что кажется ему, черт побери, странным в этой квартире. Хотя бы окна балкона открываются, и на том спасибо. Неро распахивает их, поднимается на цыпочки и свешивается с перил, будто всерьез надеется разглядеть что-то в голом кустарнике на внутреннем дворе. Где-то далеко снаружи по мокрому асфальту шелестят машины. Капает вода. В подъездной арке завывает ветер. И больше — ничего. Ничего живого. Шороха прогнивших листьев, мяуканья, рычания..? Неро сдается. Поводит плечами и выдавливает из себя абсолютно нелепое «кис-кис-кис». Повторяет. Еще раз. Уже ощущая, как от смущения горят уши. Да к черту. Никого там нет. Ни прикормленных котят, ни голодных демонов. А если бы они и были… Неро бы их обязательно учуял, да? Похоже, в таком состоянии от демона-охотника-на-демонов нет особого толка. По крайней мере, не больше, чем от обыкновенного новичка, посланного на пустяковое дело. Которым — новичком, делом — просто никто больше не хотел заниматься. Еще раз к черту. Неро фыркает и соскальзывает с перил, задевая ботинком что-то бренчащее, звонко танцующее донышком по скрипучему полу. Железную миску для корма. В голом кустарнике снаружи что-то оживает. Неро не успевает разглядеть это что-то, прежде чем оно ловко вскарабкивается по ровной стене новостройки и повисает на оконной раме, беспомощно и комично шкрябая по белому пластику цепкими коготками и на сто восемьдесят градусов распахивая громадный розовый рот. Ну, не такой уж и громадный. Совсем не громадный. Размером с его, Неро, зудящую ладонь. Но выглядит впечатляюще. Да. Вот отрастут два ряда клыков — и вовсе можно будет людей пугать. А пока — смех да и только. Домашняя зверушка для бабулек. Зверушка захлопывает пасть и недовольно пялится на охотника сверкающим лавовым взглядом. Не понимая, почему его трудный путь наверх не поощряется привычной порцией сухого корма. У Неро холодеет под солнечным сплетением. Он протягивает руку, рискуя лишиться пары пальцев, и вздрагивает, когда в ладонь заинтересованно и совершенно без опаски утыкается холодный и гладкий нос. Ящер шумно дышит, обнюхивая нового для себя человека, и периодически поглядывает на него — будто спрашивает «еда, человек, еда?». Своим. Сверкающим. Лавовым. Взглядом. И тонкая шершавая кожа чуть ниже еще не окостеневших, мягких рогов-отростков у него проминается точно так же. И в это углубление пока что не получится уткнуть револьвер. Хватит и пальцев. Ухватить с двух сторон, как, действительно, котенка и… И что? — Гляди-ка, сынок! Ты ему нравишься! Неро подпрыгивает на месте. Вместе с ним подпрыгивает и малявка-ящер, пугливо выскальзывающий обратно в окно. — Д-да, наверное, — в прочем, зверек быстро узнает голос своей кормилицы и возвращает крохотные — меньше ребер, пока что меньше ребер — коготки обратно на перила. — Вы же знаете, что это не котенок, правда? Старушка ничего не отвечает, будто притворяется, что не слышит — Неро она все еще не нравится, — и, кряхтя, нагибается за отлетевшей к стене миской. Неро молча наблюдает, как она отходит к шкафу, выдвигает ящик и зачерпывает оттуда щедрую порцию корма. Ящер дергает головой от нетерпения и чуть не заваливается обратно во двор — Неро отвлекается от старушки и ловит его на одних рефлексах. Обхватывает пальцами теплое вырывающееся тельце и опускает на пол рядом с полной миской. И не удостаивается даже благодарственного фырчания от оголодавшего демоненка. Про себя Неро невольно — улыбается — ворчит, что ему угощение никогда так просто не доставалось, но продолжает наглаживать пальцем острый хребет. — Ты ему нравишься! — повторяет старушка. «Я убил его мать», — хмыкает Неро. Но вслух ничего не говорит. Наверное, ему стоит связаться с Кредо и сообщить, что ближайшие лет пятьдесят от малявки не будет никаких проблем. Или нагло стащить ее у хозяйки, написать в рапорте, что котята обнаружены не были, и огорошить Нико новостью, что «смотри, оно будет жить с нами!» Оно обвивается хвостом вокруг запястья и гнет спину, притираясь к ласкающей ладони. И напоминает Неро кого-то. Стыдно признавать, что его самого. — Ты ему нравишься, — старуха не унимается, и Неро начинает странно потряхивать. — Он любит тепло, а я-то не теплая. Совсем не теплая уже, — она хрипло хихикает, умиляясь прикормленному демоненку, забравшемуся передними лапами в миску и почти перевернувшему ее вверх дном. — Вы бы так не шутили, — Неро все еще отгоняет нехорошее предчувствие, списывая все на чавкающего под рукой демона, но по холке гуляют мурашки. — Я же могу испугаться и сообщить в бюро, вдруг на вас какой-то демон парази… Взгляд старухи окончательно каменеет, и Неро наконец-то понимает, что именно его смущало все это время. Широкое, идеально круглое дно ее мутных зрачков ловит свет фонаря и отражает его, как в фосфорных кошачьих сферах. Потом старушка ломается надвое, а из ее спины выскальзывают распарывающие шаль хитиновые лапы. И Неро ничему уже не удивляется. Его что-то встряхивает, надо же! ** Кредо приезжает только через полчаса. К тому времени Неро — так и не покинувший душную квартиру и, по совместительству, место преступления — уже раскапывает на кухне старухи пачку бинтов и туго перевязывает кровоточащее бедро, из которого приходится, до скрежета стиснув зубы, самостоятельно вытягивать длинный шип, из-за которого мир перед глазами расходился пролитым бензином, растекающимся по отражающим небо лужам. Сердцебиение отдается в левую ладонь. Ту самую, которую Неро ковырял, пока ехал в автобусе, но зрение не желает фокусироваться — ни на чем — на близких объектах, ноги подгибаются, а почему-то хмурящийся — подумаешь, не в первый же раз слышит от подопечного совершенно безумные «я-пристрелил-старушку»-рапорты — Кредо без слов и объяснений хватает его за шкирятник, в точности как провинившегося малолетку, и вытаскивает на лестничную клетку. По ступенькам Неро спускается сам. Кредо кашляет и перевешивается через железный заборчик клумбы, чуть не вытряхивая из желудка всю стряпню любимой сестренки, как только они оба вываливаются на свежий воздух. — Пока обоняние не вернется, — он все-таки пересиливает себя, переводит дух и выпрямляется, сразу же набирая номер человеческой скорой, а заодно и бригады нечеловеческой зачистки, — на вылазки разрешение я тебе не дам. — Я же не… — Неро пока еще ничего не понимает. И с трудом проглатывает жгучую обиду. Горло жжет, жжет пронзенное ядовитым шипом бедро, жжет в уголках слезящихся — не от обиды, не, твою мать, от обиды, нет! — глаз. Какого черта все хотя бы раз в жизни — второй раз в жизни — не может пройти гладко? — Она просто раскрылась, как чертова мухоловка, вот я и схватился за оружие! Что ты в таком случае предлагаешь делать в следующий раз?! — Неро, остынь, — Кредо не снисходит до него. По крайней мере, не сразу. Сначала — бюрократия и спасение соседей от трупного запаха, вытекающего из распахнутой двери, потом — объяснения поджимающему губы мальчишке, что он все сделал правильно. Правильно. Просто его изначально не стоило отпускать в гнездо демона-падальщика в одиночку. Кредо всегда немного неверно расставляет приоритеты. Зато ворчащие, уже приготовившиеся встречать сменщиков и расходиться по домам охотники приезжают раньше. Но в квартиру заходить не спешат. До Неро катастрофически медленно доходит, почему. Человеческие медики приезжают в респираторах. «Думаешь, она сама их поубивала?» «…Распихала по шкафам, твою мать…» «Нет, нет, они же не ходят по улицам. Предпочитают не ходить. Да. Сначала мимикрировала под жертву. Нет, вряд ли сначала убила. Пришла на запах? Нет, вряд ли сама. Нет, раньше они не убивали сами. В этот раз…» На внутренней стороне ладони, между пальцами, глубоко под кожей — не подденешь — обнаруживается длинная заноза. Такой себе индикатор приближающихся неприятностей. Неро предпочел бы что-то более доходчивое. Не зудящее под кожей. Не зудящее. Не вынуждающее его выпускать когти, чтобы расковырять и без того поврежденную человеческую плоть. Еще Неро предпочел бы прямо сейчас покинуть это гиблое — карет скорой помощи становится все больше, новые медики, приезжающие на смену коллегам, выглядят все более устрашающе и бронированнее — место. Его все еще мутит. Кредо помогает ему подняться и дойти до машины. Укладывает вялого подопечного на заднее сидение и натягивает на него ингалятор. Хорошо, что он вообще догадался взять его с собой. Плохо, что бюро встает на уши. Неро предпочел бы… Вселенной абсолютно поебать, что он бы предпочел. В рапорте медиков фигурирует шесть человеческих черепов. Двадцать одна бедренная кость. Минимум три цельных хребта, из которых любовно и жадно высосали спинной мозг… Разумеется, бюро встает на уши! ** Они с Кредо добираются туда далеко за полночь, но в холле до сих пор кипит жизнь, будто сезон еще не окончен, кто-то заявил про стаю кровожадных тварей, заполонивших подлесок в паре миль от города, кто-то не разобрался со слизью, поедающей кафельную плитку в ваннах старого района, а кто-то обнаружил бабулю-падальщицу, решившую, что убивать, а уже потом оставлять своих жертв догнивать до нужной кондиции в отсеке для постельного белья под матрасом — более эффективный способ пережить зиму. Неро — вот же молодец! — ее обнаружил. Поднятые с коек капитаны хвалят штатного демоненка на полном серьезе, но вот парень, днем подпиравший перед ним дверь, а теперь задерживающийся на дежурстве, смотрит волком. И Неро знает — утром недовольных станет больше. В квартире обнаруживаются следы еще одного демона. А значит, Неро — молодец! — своим неловким вторжением оставил без заготовленной на зиму еды минимум одну тварь, способную запросто убить человека ради выживания. Но самому Неро пока плевать на все, что последует за этим днем. Быстро собравшаяся группа охотников уезжает перекапывать квартиру в поисках любых улик, связанных со вторым падальщиком, а мальчишка подробно описывает мутирующую старушку, передает завернутый в пустую упаковку от бинтов — Кредо бы и так ему поверил, но лишнее доказательство демонической природы убитой тобой бабули еще никому /и ничему, помимо его бедра/ не повредило — шип и сдает кровь для определение яда. В результате нехитрых манипуляций уже через час бюро знает, с чем и кем имеет дело, а сам Неро бодро и весело клюет носом, едва дождавшись, пока подействует противоядие и можно будет встать в полный рост и простоять так как минимум минут пятнадцать. Под обжигающим душем. Намылившись громадным количеством стащенного у Кредо геля. Чтобы смыть с себя запах, от которого шарахались даже привыкшие к трупам девчонки из лаборатории. В комнаты отдыха Неро идти не решается. На своем опыте знает, как демонам действуют на нервы едкие запахи. А за вечно распахнутой решеткой сейчас точно пытается уснуть и без того разбуженная всеобщей суматохой парочка полукровок. Остается только спортзал. Да, приходится терпеть холодный кафель и звонкое эхо воды, разносящееся по всему подвальному этажу, зато в его распоряжении оказываются целых шесть душевых! Никаких очередей, не нужно тесниться на самом углу шатающейся скамейки… Никто не смотрит косо, не пытается нарочно вогнать в краску или подколоть смущенного мальчишку, спрашивая, как там Данте, что же в тебе нашел Данте, как тебе Данте? Классно, наверное, да? Да. Неро сам себя считает сумасшедшим, потому что внезапно вспоминает — последние разы, когда он до вечера застревал на матах с желающими побороться с раскормленным демоном, были вовсе не такими плохими. Да, в раздевалке Неро всегда накидывал на шею белоснежное полотенце, чтобы никто не видел, как он все сильнее алел с любого нескромного вопроса и следующего за ним смеха, но потом не сдерживался и смеялся вместе со всеми. Охотники отличаются от едких манчестерских придурков хотя бы тем, что не только его подкалывают. И не злятся, когда острый на — до сих пор не раздваивающийся — язык демон в ответ припоминает им их же грешки. У Неро есть козырь. Хороший козырь. Данте не стесняется — их отношений — разбалтывать секреты ребят, с которыми раньше часто праздновал в баре окончание сезона. Или чье-то повышение. Или успехи способного стерпеть самые кривые шутки напарника, под конец вечера укладывающегося горячей головой на его колени. Ребята косячат, криво пристают к девчонкам и мальчишкам, подставляют под удар напарников, приносят свои беды друзьям и партнерам… Лезут к кровожадным демонам и не в свои дела. По самым разным причинам. Потому что пьяны, вымотаны, загружены работой, слишком молоды, желают что-то кому-то доказать, утопают в прошлом, которое просто не могут отпустить… Вещи, что давят на демона неподъемным грузом вины и не смываются даже крутым кипятком, люди, казалось бы, воспринимают так просто. Просто смиряются, что они — окружающие, близкие — вот такие. Неро сложно об этом думать. Он устал. Он хочет спать. Он тоже смиряется. Трет глаза, чтобы избавиться от облепляющей ресницы мыльной пены. Вообще-то, ни черта он не смиряется. Злится, накидывает полотенце на шею, отворачивается от Данте, забыв накинуть капюшон, рычит, прикусывая хозяйничающие во рту пальцы, не разжимает зубы, смотрит холодно, хмурится, пока невыносимый человек смеется, накрывая губами его переносицу. Не смиряется. Не смиряется. Не привыкает. Хотя к этому невозможно не привыкнуть. Ему это нравится. Нравится. Вот так. В таком виде. Голова снова начинает кружиться и гудеть. В раздевалке кто-то хлопает железной дверцей шкафчика. Неро ловит себя на странном, ничем не оправданном — что мешает одному наглому человеку, занимающему сто процентов его мыслей, снова сбежать от уставших врачей? — предвкушении и оборачивается, чтобы метко швырнуть мыльную мочалку прямо в лицо ухмыляющемуся — ничего не мешает, дьявол — Данте. Голому Данте. Абсолютно. Голому. Данте. — Какого черта?! — от возмущения — как же — у Неро перехватывает дыхание. — Данте, это общая душевая! — Вот именно, ребенок! Общая душевая! — Данте — он здесь, он даже не накинул полотенце, он скалится в точности, как всегда, как на фото, он охренел — отплевывается от пены и в отместку пытается сгрести распаренного мальчишку в объятья, чтобы притиснуть его к ледяной стене и посмотреть, как несносный ребенок отреагирует на подобный контраст. — Не ты один решил под шумок сбежать от всех и наконец-то, черт побери, помыться. Неро успевает упереться локтем ему под кадык, чтобы не оказаться намертво прижатым к размеренно вздымающейся грудной клетке, и старательно отводит взгляд, рассматривая то узор на кафельной плитке, то распахнутую дверь в раздевалку. Он рад видеть Данте. В своем стиле, но рад. Рад, что с ним все хорошо, что Данте прежний. Невыносимый, шумный, испытывающий его на прочность. Несмотря на тугую повязку на плече и заметный синяк на сгибе локтя. Рад, что он не спрашивает про логово падальщиков и отсутствующих в докладе котят, не напоминает про обещание рассказать друг другу что-нибудь, не знает, еще не знает, как Неро распорядится этой информацией, как отчаянно у него бьется сердце. Именно из-за сердца Неро и не выворачивается из объятий, не переходит на недовольное рокотание и не награждает Данте привычными уже тычками под ребра, когда тот, лукаво жмурясь, укладывается подбородком на подставленную руку и пристраивает свои ладони на его талии. Ни на что конкретно не намекая. Просто дожидаясь, пока демоненок закончит ворчать и признается, как сильно скучал по нему все это время. Всего-то один день. Один чертовски долгий день, за который Неро уже успел ввязаться в неприятности. Этого неугомонного ребенка ни на минуту нельзя одного оставить! Рано или поздно придется его за это наказать. — Ладно, — ожидаемо, но ни в чем упрямец — и за это тоже — не признается. — Тогда отпусти. Я подожду тебя в раздевалке. — Как скажешь, — Данте отступает и примирительно выставляет вперед руки, будто сдается, но в его глазах — Неро смотрит ему в глаза, только в глаза — все еще пляшут искры. — Но, если честно, я надеялся, что ты мне поможешь. — Не смешно, Данте. — Мне сказали не мочить повязку, — Данте пытается выглядеть максимально невинно, когда кивает на шланг душа, все это время валяющийся под ногами мальчишки, — а одной рукой будет не очень удобно, сам понимаешь. Но я не настаиваю. Нет так нет. Неро поджимает губы. Действительно, нет так нет. Он обходит Данте по широкой дуге, нагибается, чтобы поднять с пола несчастную мочалку, и оборачивается. Снова. — Давай, — чего он там не видел? — Можешь упереть руку в стену, чтобы вода… Чтобы повязка находилась повыше, и вода на нее не стекала. И чего ему стесняться? Данте ведь ни капельки не стесняется так нагло рассматривать его влажное тело. Он так хотел на него посмотреть. Вот, пожалуйста. Смотрит. В сотый, кажется, раз. Данте знает его наизусть — может быть, за исключением новой красной точки на бедре и парочки синяков от недавней схватки в узком пространстве, — но никогда не упускает возможности замереть — прямо посреди действия, выслушав порцию яростных проклятий от задыхающегося демона и вдоволь посмеявшись над его беспомощными трепыханиями — и насладиться тем, как красиво и правильно под упругой кожей перекатываются натренированные мышцы. И это так странно. Странно, что Данте вообще хочет на него смотреть. На Неро, демона, принявшего облик его брата, заставившего его лишний раз вспоминать брата. Так странно и… Неро тоже знает его наизусть. Он может закрыть глаза и в мельчайших подробностях вспомнить, в каких местах почти зажившие белесые шрамы пересекаются с новыми рубцами, задевают тугие вены, скрываются под дорожкой жестких волос, опускающихся до… Знает, что все это — банальная провокация, что Данте действительно ни на что конкретно не надеялся, попросив помощи. Он просто хотел посмотреть, как демон будет мяться и краснеть, когда они — нескоро, только утром, никакие плотоядные старушки не помешают им поговорить этим утром — усядутся на диван в его гостиной и приступят к обещанным откровениям. Что ж. Пусть смотрит. — Придурок, — Неро чувствует себя последним идиотом, но это ведь Данте. Самому смешно, как легко он попадается на его удочку. Крючок вспарывает нёбо. Абсолютно безболезненно. — Ага, — Данте покорно упирается локтем в стену и закрывает глаза, чтобы не искушать удачу. — Все в порядке? — Неро выдавливает гель на мочалку, растирает его до пены, мягко утыкается костяшкой указательного пальца под скулу Данте, прося его запрокинуть голову, и принимается за дело. Начиная с обнаженной шеи. Не сложнее, чем обрабатывать его раны. Так же смущающе. И так же необъяснимо приятно — заботиться о доверившемся ему напарнике. Напарнике. Да. Данте приоткрывает один глаз и хитро улыбается. — Ага. — Рана? — Затянулась. Старушка? — Я ее пристрелил. — Молодец. — Шутишь? — Неро самостоятельно приподнимает вторую его руку и тщательно намыливает подмышечные впадины. Смывает. И намыливает еще раз. В точности, как себе. — Завтра Кредо с гордостью расскажет начальству, что ты можешь обходиться ограниченным числом патронов. Грудные мышцы Неро трет уже пальцами. Так быстрее. Конечно же, быстрее. Можно тщательнее пройтись по ключицам, еще раз по шее. Провести, слегка поднявшись на мысках, за ушами, по изгибающемуся хрящику, углублению за мочкой… Опуститься, привычно сжав навечно окаменевшие от напряжения плечи, размять их, дождавшись благодарного вздоха. Так даже проще. Гель скользкий, как массажное масло, распаренные мышцы отзывчиво реагируют, теперь проминаясь от малейшего усилия… Данте отзывчиво реагирует. Дышит глубоко, влажно и хрипло. Неро завороженно ведет ладонями вниз, возвращаясь к его груди, слушает дыхание и не позволяет себе смутиться и прерваться. — Внизу… внизу сам будешь, — почти не позволяет. — Я подержу воду. — Хорошо, — Данте понимает слова «нет» и «потом». В основном потому, что его полностью устраивает то, что происходит сейчас. Неро боится, что навредит ему. Не хочет навредить. И, как бы ни было весело дразнить краснеющего ребенка, Данте ценит его усилия. Он протягивает руку и дожидается, пока Неро выдавит на нее гель и уйдет за спину, аккуратно устроив ладони на лопатках. Со спиной Данте нужно обходиться особенно бережно — много, слишком много шрамов. В том числе и свежих. Неро некоторые из них сам обрабатывал, видел, как на них накладывают швы, поэтому знает, где можно надавить сильнее, а где едва-едва промыть водой, предварительно сбавив температуру, чтобы не обжечь еще не зажившую… — Воду, говоришь, подержишь? — Черт, — Неро вздрагивает и отстраняется. — Извини. — Засмотрелся? — Данте все еще — скалится — не открывает глаза. — Заткнись, — даже ради того, чтобы увидеть, как его мальчишка потрясающе краснеет. Так же потрясающе, как и злится, стреляет и выгибается под ним, подставляя — шикарную — шею и беззащитную поясницу. — На… Наклонись, хорошо? Я пока тебе голову помою. — Хорошо. Одной рукой Неро держит лейку душа, направляя струю воды куда-то вниз, куда он пока не рискует — низ живота сводит сладким томлением от малейшего движения, но холодный воздух из распахнутой раздевалки не дает распалиться окончательно — смотреть, а второй перебирает влажные пряди, равномерно распределяя тот же гель по коже головы. Данте что-то тихо мурлыкает, подставляя затылок под короткие ноготки, наконец-то расчесывающие зудящую кожу, и теперь без зазрения совести смотрит, как мальчишка переминается с ноги на ногу, подрагивает, сводит бедра. Оставить дверь открытой было хорошим решением. Попросить Неро помочь — лучшим, просто лучшим. Теперь, когда последний стыд смывается вместе с выступившим на теле потом, а необходимость держать душ отпадает, Неро с удвоенным старанием массирует его голову, ласкает каждый сантиметр, трет виски основанием большого пальца и усмехается вдруг как-то нервно. И целует Данте в переносицу, чтобы наконец-то понять, почему ему так нравится проделывать что-то настолько бессмысленное и одновременно смущающее со своим любовником. Губы щекотно задевают ресницы. Всего на мгновение. Потому что Неро промахивается из-за охватившей его дрожи и сначала чуть не утыкается носом Данте в глаз. Хорошо, что он все еще бережно держит его голову и может тут же исправить оплошность и сделать все правильно. Данте морщит нос. Потому что в уголках его глаз появляется те лучистые морщинки, каждый раз заставляющие сердце Неро замирать в груди. Потому что он улыбается, притягивая мальчишку к себе, укладывая широкую ладонь на его шею и зарываясь в уже подсохшие, оттого мягкие, приятные на ощупь волосы. Данте ворошит их пальцами и паскудно усмехается. Еще раз. Неро прикусывает губу, потому что от этого жеста поясницу прошибает электричеством. Данте тоже кусает его. Чувствительно, чтобы сразу заставить разомкнуть губы и украсть судорожный вздох. — Спасибо, — и отстраниться, больше не дразня ошалевшего мальчишку, расфокусированным взглядом уставившегося на скользнувший между губ язык. — Неро. Данте не говорит — послушный мальчик. Неро и без того слышит в его лукавом шепоте именно это. И награждает наглого старика очередным — аккуратным — тычком под ребра. Данте притворно охает и снова ворошит его шевелюру, не позволяя увернуться, когда они застревают, пихаясь и отфыркиваясь, в дверях душевой. Где-то на этаже шумят уже притащившие улики в лабораторию охотники. Возможно, Кредо завтра вызвонит своих чересчур успешных подчиненных и попросит — они не откажут Кредо — пройтись по следу, оставленному вторым демоном в этом районе. Но Неро все-таки надеется, что весь день будет сидеть, подоткнув мерзнущие ступни под бедра Данте, гореть от смущения и рассказывать своему человеку что-нибудь про себя. В обмен на его откровения, разумеется. Потом Неро передаст его слова Вергилию. Братья помирятся. Помирятся, и все будет хорошо. И что будет с самим Неро в таком случае?