Чужой

       Чонгук знаком с Чимином четыре года. И за эти четыре года он сделал два вывода.        Первый: Чимин кладезь бесполезной информации.        Об этом Чонгук догадывается сразу же, в первую секунду знакомства, когда к нему подходит парень, попивая молочный коктейль из тетра-пака через трубочку, и вместо: «Привет, познакомимся?» — говорит:        — Пипидастры.        Смотрит он при этом на группу старшеклассников возле окна, и Чонгук, который данное слово ни разу не слышал (и не уверен, что произнесет его даже с третьей попытки правильно) приподнимает брови, не понимая, почему эти парни… «пидирастры»?        Звучит как-то обидно.         — Это такие мохнатые разноцветные штуки, которыми размахивают черлидерши, — объясняют ему, замечая недоумение. — Кто такие черлидерши-то ты знаешь?        Чонгук, естественно, утвердительно кивает. А дома гуглит и первое слово, и второе, только потом задумываясь, а зачем ему, собственно, вообще нужна эта информация? В черлидерши он не собирается, размахивать пипидастрами (или как их там) — тоже.        Через неделю знакомства Чонгук делает второй вывод: Чимин ещё и кладезь дурацких идей (хотя тот предпочитает называть это «креативным мышлением»).        Например, чтобы побить собственный рекорд по открыванию чупа-чупса зубами (в прошлый раз он сделал это за семь секунд) Чимин тренируется неделю на каждой перемене и даже когда они идут домой из школы. Новый чупа-чупс он открывает за шесть секунд и с гордостью убеждает, что однажды попадет с этим рекордом в книгу Гиннеса. Правда Чонгук до сих пор сомневается, что такой рекорд вообще зафиксирован.        Ещё был презерватив, наполненный водой и скинутый с крыши школы (как оказалось — прямо перед проходившим мимо директором), чтобы узнать, за сколько он долетит до земли. Данные по полету затерялись, а из этого опыта они только узнали, за сколько минут могут помыть спортзал (который им в качестве наказания было велено драить в течение месяца).        …и ещё было — «не будем разговаривать неделю, чтобы развить наши телепатические способности».        …и, конечно, классика — кола и ментос в одном стакане.        …и совсем уж глупое — «с сегодняшнего дня я буду страдать от безответной любви, чтобы написать душещипательное произведение».        Но эта шутка перестаёт быть шуткой, как только Юнги в один из дней приезжает за Чонгуком в школу. После этого дня все идеи Чимина сводятся к тому, чтобы понравиться старшему брату своего друга (проколотое ухо — «я модный»; сломанная рука, пока учился делать трюки на скейте — «я крутой адреналинщик»; выкрашенные в рыжий волосы — «ты сказал, Юнги любит апельсины», и т.д. и т.п.). Написание «душещипательного произведения» отходит на второй план и вскоре забывается.        Исходя из этих двух выводов и долгого знакомства, Чонгук совсем не удивляется происходящему. Удивляется, что не предвидел это сразу.        Энтузиазм из Чимина так и плещет, и перед тем, как уйти домой, он предлагает вывести Чужого «хотя бы на часовую прогулку, чтобы он быстрей начал осваиваться» и показать ему округу (столбы, людей, машины, дома — все то, что они видят каждый день). Сперва он приводит пришельца «в человеческий вид»: собирает его светло-русые волосы, завязывая на затылке хвостик, и, расщедрившись, стягивает со своей руки плетенный из кожаных ремней браслет, фиксируя его на запястье парня. Чужой тут же принимается рассматривать щедрый дар, а Чимин, отойдя от него на пару шагов, с одобрением тянет:        — Ого-о! Да ты у нас красавчик! Девчонки шеи свернут!        — Кому?        — Всем, — подмигивает Чимин.        А Чонгук вспоминает, как в шестом классе из-за Юнги подрались две девочки. Брат рассказывал, что до сих пор помнит треск, с которым они рвали друг другу волосы. Видя перед собой цель — девочки не видят препятствий, и не дай бог кому-то встать у них на пути. Впрочем, это свойственно половине влюбленных. Из их волос одноклассники Юнги потом сплели косичку и подарили ему, как трофей. Может, именно после этого брат стал больше внимания уделять парням — детская травма, все дела, да и волос у тех меньше, особо ухватиться не за что, чтобы вырвать.        Так что шутка Чимина не такая уж и шутка. Не такая уж и смешная. Юнги бы точно не оценил.        — Это просто выражение, ты привыкнешь, — хлопает Чужого по плечу Чимин.        Он уже шагает к двери, когда тот застывает посередине комнаты, сдвинув брови к переносице, и смотрит куда-то сквозь пространство, будто прислушивается к себе. Плотно сжимает губы, а потом вдруг громко сообщает:        — Мне необходимо опорожнить мочевой пузырь! Как это сделать?        В глазах друга Чонгук замечает ту же панику, что на миг охватывает его.        — Только не говори, что мы должны показать тебе процесс, — с ненатуральным смешком высказывает их общие опасения вслух Чимин и, глядя, как Чужой непонимающе моргает и сдвигает вместе ноги, обреченно шепчет: — Господи, он правда не знает.        — Идем, я покажу, где туалет, — тяжело вздыхает Чонгук.        При виде унитаза, выражение лица у пришельца меняется несколько раз. Удивление сменяется любопытством, а потом становится до того озадаченным, что до них с опозданием доходит: если он спросил «как опорожнить мочевой пузырь», то что делать с унитазом — не знает тем более.        — Камень-ножницы-бумага? — тут же предлагает Чонгук.        Чимин первый выбрасывает вперед два пальца и крайне недовольный остается объяснять, как пользоваться чудо-приспособлением (Чонгуку в этой игре нет равных, но Чимин каждый раз на что-то надеется).        — Штаны снять не забудь! — кричит он напоследок, прежде чем выскочить за дверь.        Если сейчас выйдет Юнги, вопросов — чего это они с такими серьезными минами вдвоем торчат под дверьми в туалет — не избежать. Привалившись по обе стороны к косякам, с одинаково скрещенными на груди руками, они слышат звук смываемой воды, но проходит почти минута, а Чужой не выходит. Слышно, как вода набирается в бачок, а потом ее опять сливают. И ещё раз. И ещё.        Чонгук хмурится и толкает дверь.        Парень сидит на корточках, одной рукой вцепившись в ободок унитаза, а другой нажимает кнопку слива, и задирает голову. Его глаза горят неподдельным восторженным блеском:        — Это так интересно, — выдыхает он счастливо.        Чимин брезгливо кривится, Чонгук начинает понимать, какой гемор подобрал в парке. Он тоже любит блага цивилизации, и унитаз — это поистине шикарная вещь, изобретенная человечеством, но зачем же все хватать руками?        — На улице мы должны следить за ним в оба, — не поворачивая головы, мрачно говорит он Чимину. — Даже боюсь представить, за что он может схватиться там.        — Будем следить, — соглашается Чимин. — Тогда, может, и пронесет.        Если кое-кто не помоет руки, его пронесет сто процентов.        Руки моются, Чужой выводится на прогулку.        Чимин таскает его весь остаток дня по улицам, рассказывая про всё, что встречается им по пути («это мусорка», «голубь, хрен ты его поймаешь», «какой-то урод фантик от шоколадки бросил», «камень», «о, а на этом турнике я себе в детстве зуб выбил, знаешь, как орал громко!»).        Чужой крутит своей головой направо-налево и, не прекращая, улыбается, улыбается, улыбается. Светит своей улыбкой во все стороны. Она у него все такая же широченная, счастливая до безумия. Собирает небольшие складочки возле уголков глаз, поднимает вверх щеки. Чонгук против своей воли цепляется за неё взглядом, поражаясь, как тот ещё не устал, как у него ещё не болят мышцы лица.        Чимин от пришельца в восторге. Они похожи на двух полоумных братьев. Один показывает на играющих на детской площадке детей и гудит «маленькие люди», а второй издаёт «ыыы» и гривой машет, соглашаясь.        Чужому нравится в их мире все. Листья, люди, полосатая юбка мимо идущей девочки (Чимин в последний момент перехватывает его руку, не давая схватить за юбку, а потом долго объясняет, что так делать нельзя). Газировка смешная и щекочет ему рот. Он, не глотая, радуется и этому. Жидкость стекает по его подбородку на шею, и Чонгук прослеживает скатывающиеся за ворот футболки капли, которые расплываются по ткани новым принтом. Солнце блестит на его мокрой коже, слизывает лучами лишнюю влагу. Чонгук торопливо отводит взгляд: они знакомы день, а он уже дважды видел его тело мокрым. Сердцебиение от этой мысли учащается, и хочется с силой потереть себе лицо.        Ерунда какая-то.        Так как денег у пришельца нет — приходится платить за него и с тоской наблюдать, как кассир прячет честно заработанные в карман своего фартука. От бургера Чужой приходит в неописуемый экстаз. А фисташковое мороженое долго рассматривает, прежде чем робко попробовать кончиком языка. Он удивляется, что оно правда холодное, а потом так гортанно стонет от удовольствия, что несколько прохожих оглядываются, а у Чонгука почему-то скалывает чем-то обжигающе горячим где-то под желудком.        — Судя по всему, мороженое тебе нравится, — смеется Чимин. — Но давай без звуков, а то люди чего-нибудь подумают, — и тут же без перехода добавляет: — Слу-у-ушай, мы как-то забыли спросить: имя у тебя есть? Не будем же мы все десять дней звать тебя Чужой.        Тот облизывает измазанные в мороженом губы, сильно высовывая при этом язык, и машет головой:        — Такого как у вас — нет. Но мне бы тоже хотелось себе имя.        — Не вопрос, сейчас дадим! — хлопает в ладони Чимин и утирает скупую слезу с уголка глаза. — Черт, я чувствую себя счастливым родителем, которому выпала честь дать своему отпрыску имя.        Чонгук закатывает глаза от театральщины и едва не давится, когда друг абсолютно серьезным тоном предлагает:        — Что ж, может, мы будем звать тебя Чимин?        — Ты совсем, что ли? — поражается Чонгук. — Хочешь назвать его в честь себя?        — Ну, а чего? — беспечно заявляет тот. — У кого-то вон фамилия всегда на слуху. Например: Кольт и Винчестер, Менделеев и Ньютон. А я всего-то именем поделиться хочу. Я не достоин, что ли?        Действительно. И примеры-то все удачные такие. Равнозначные, главное. Поставить себя наравне с Ньютоном и Винчестером. Чимин всегда отличался своей скромностью.        Чонгук от охреневания аж моргать забывает.        — Мне нравится, — кивает Чужой. — Хорошее имя. И Чимин тоже хороший, и нравится мне.        Чимин строит умильную рожицу и лезет к пришельцу с объятьями, сжимая руками его плечи и показывая Чонгуку язык:        — Вот видишь, я ему нравлюсь!        — Ещё одного Чимина я не вывезу, — отрезает Чонгук. — Так что нет. Другое.        — Капец ты вредный, — вздыхает Чимин и, сканируя Чужого пристальным взглядом, предлагает: — Сюмин?        Чонгук тоже смотрит. Так, будто они в гляделки играют и ни за что нельзя проиграть. С убранными назад волосами открывающими лоб, Чужой — к чему отрицать? — действительно очень красивый. Его не портят чуть оттопыренные уши, а ещё у него правда есть родинка на кончике носа. И поразительно длинные ресницы. Они кажутся такими острыми, что если задеть, то можно уколоть палец до крови. Но задеть почему-то все равно хочется, даже так, зная, что можно пораниться. Потому что потом обязательно все будет хорошо. Весь вид пришельца вселяет такую уверенность, хотя Чонгук и не сможет объяснить, почему так думает.        — Минхек? — продолжает предлагать имена Чимин. — Или Хенвон?        — Может, — тихо подает голос Чонгук. — Может… Тэхен?        Чужой встречается с ним глазами (подсвеченные солнцем, сейчас они у него какого-то медового цвета), повторяет имя шёпотом, шевеля измазанными в мороженом губами, и улыбается:        — Тэхен.        — Ну, Минхек тебе бы подошёл больше, но ладно уж, — великодушно соглашается Чимин. — Оставайся Тэхеном. Это имя тоже ничего. Не Чимин, конечно, но все же.        Вечером, когда темнеет, Чимин провожает их до дома. Обещает, что составит список всего, что Тэхен обязан посмотреть, и долго обнимает его, радуясь, что контакт с инопланетным разумом налажен.        Прежде чем провести «инопланетный разум» к себе в комнату, Чонгук заходит в квартиру первый. Убеждается, что брат у себя работает за компьютером и в ближайшие две минуты не выйдет, а затем прикладывает палец к губам (Тэхён повторяет движение за ним), и осторожно ведёт парня за собой. Тот таращится на их руки и впечатывается лбом в косяк, ойкая и хватаясь за голову.        — Чонгук? — раздаётся голос Юнги. — Ты опять в поворот не вписался?        Чонгук глотает обидное «опять» (было-то один раз всего) и, пряча Чужого в комнату, подлетает к дверям брата, засовывая голову в дверной проем.        — Я свет забыл включить и не подрассчитал маленько.        — В прошлый раз твоим «забыл включить свет» несло на всю квартиру, удивляюсь, как кактус не облысел от выхлопов.        — Я трезвый, — сдержанно отвечает, понимая, к чему клонит брат. — Как стеклышко.        Лучше бы нет, потому что мысль о том, что они будут спать в одной комнате с пришельцем, все ещё кажется какой-то неземной (ха-ха) и сумасшедшей. Наверное, где-нибудь по телеку или радио передавали, что Венера вошла в Марс, а Юпитер повернулся к Меркурию задницей, поэтому с неба могут падать пришельцы и если не хочется возиться с одним из них — надо сидеть дома. Чонгук в этот момент, видимо, как раз крутил педали в парке.        Везунчик по жизни.        — Ладно, — ухмыляется Юнги, отрывая взгляд от монитора. — Спокойной ночи, стеклышко.        Чонгук бурчит в ответ «спокойной ночи» и плотно прикрывает за собой дверь.        В его комнате Чужой сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, и что-то бормочет кактусу. Чонгук поворачивает замок, закрываясь (брат не заходит к нему без стука после того, как однажды застал его за просмотром порнушки (со всеми вытекающими), но — мало ли?), и тихо спрашивает:        — Что ты делаешь?        — Рассказываю, как прошёл мой день. У людей ведь так принято? Делиться с кем-то событиями своей жизни.        Вряд ли у людей принято делиться событиями своей жизни с растениями, но ему, прилетевшему с другой планеты, можно простить и разговор с кактусом. Чонгук пожимает плечами и, обойдя его, стягивает с кровати одеяло, собираясь расстелить на полу. Как гостеприимный хозяин свою кровать он решает уступить Тэхену.        — Надо быть очень тихими, чтобы Юнги не узнал про тебя, иначе нам всем влетит, — наставляет его вполголоса.        Достает из шкафа плед и забирает с кровати валик, сооружая себе импровизированную постель. Тэхен, наблюдая за ним, послушно кивает и замечает:        — У вас с ним похожий свет.        Опять этот свет. Что за хрень вообще такая?        — Мы братья. Родители были вечно в разъездах, и Юнги воспитывал меня. А потом, когда съехал, предложил жить с ним. Я согласился. Он много работает, устает, поэтому часто раздражается, а вообще он хороший и дружелюбный, — вот бы еще сам Юнги об этом вспомнил. — Лучше, если пока он не будет знать, что ты живешь тут.        Тэхен слушает внимательно, смотрит — так же. Обдумывает услышанное и опять кивает. Радует, что он такой понятливый.        Чонгук роется в своих вещах, отыскивая им сменную одежду, подходящую на роль пижамных шорт и футболки. Сам он предпочитает спать в одних трусах, поэтому пижамой не обзавелся, но, очевидно, привычки на ближайшие десять дней придется поменять. Еще один охренительный бонус от проживания под одной крышей с пришельцем. Чонгук не любит менять привычки и выходить из зоны комфорта. Опять поражается: чего не удрал после их первой встречи? Опять не может найти на это ответ. Какая-то шизанутая история получилась.        Тэхен, продолжая ощупывать все до чего дотягивается (минуты две трет какую-то царапину на полу), запускает пальцы в ворс пушистого прикроватного коврика и довольно щурится.        — На нашей планете мы не имеем телесной физической оболочки, — вдруг откровенничает, и Чонгук, вытянув из вороха вещей очередные шорты, поворачивается к нему. — Все вокруг нас энергия. И мы тоже. Вы тоже энергия, но на Земле вы все имеете свою форму. Когда я попал в вашу атмосферу, то стал как вы. Наверное, это такая особенность вашей планеты — придавать определенный вид всему, что на ней находится. Все здесь такое неодинаковое на ощупь и вызывает разные ощущения. Поэтому я, должно быть, кажусь тебе смешным, — он смущённо улыбается, топя взгляд в ковре, — просто для меня это все очень ново. И это так здорово: касаться чего-то или… кого-то.        Чонгук смотрит на его улыбку, не такую, во весь рот от уха до уха, которой он светил весь день всем подряд, а робкую, застенчивую, и чувствует лёгкий укол стыда за свои насмешки над тем, что кого-то приводит в бешеный восторг то, что для него привычное дело.        — Давай спать, — предлагает, решив избежать таким образом необходимости что-то отвечать, и протягивает свои находки.        — О! Я знаю, что это значит, — шепчет Тэхен обрадованно, принимая из его рук вещи. — Это молча лежать с закрытыми глазами. Люди любят так делать. У нас на планете мы просто замираем в состоянии покоя. Это, наверное, то же самое, что для вас спать.        Он ставит кактус на стол и тут же начинает стягивать с себя вещи, чтобы переодеться (Чонгук торопливо выключает свет, предпочитая избавляться от одежды в темноте), и лезет на кровать. Вошкается там, громко вздыхая как ребёнок, который в сладком предвкушении поездки в Диснейленд, и, наконец, затихает. Чонгук смотрит в темноте на его силуэт, обдумывая сказанные им слова, а потом на свою руку.        Каково это — первый раз коснуться чего-либо? Какие это вызывает ощущения? В мире много всяких отстойных штук, которые и не захочется трогать, но ведь много и классных. Например, прохлада зеркала, когда прижимаешься к нему лбом после горячего душа. «Мокрость» воды. Мягкость шерсти разомлевшего на солнце кота. Шероховатость тетрадного листа. Да полно же всего! Так странно, что кто-то может быть этого лишен.        Чонгук прячет руку под плед и поворачивается на бок. Что бы он почувствовал, если бы был на месте Тэхена? Если бы первый раз кого-то взял за ладонь: какие бы у него эмоции вызвало прикосновение к коже другого человека? А затем перед мысленным взором возникают сияющие чистым восхищением глаза Тэхена, и он понимает — такие.        Вот такие были бы эмоции.

***

       Просыпается он от шорохов. Спросонья не сразу доходит: где он, что тут делает, и кто это сидит на его кровати, облокотившись на подоконник. Когда сонливость отступает, мозг услужливо подкидывает воспоминания о пришельце, который сейчас, вместо того чтобы спать, пялится в окно.        По дому заскучал?        — Ты чего? — хриплым ото сна голосом интересуется Чонгук.        — Звезды! — оглядывается на него Тэхен, тыча пальцем в стекло. — Я вспомнил про звезды и не стал спать. Хотя эта форма быстро устаёт, — рассеянно вставляет, но тут же снова восторженно шепчет: — Но звезды — они так прекрасны!        Чонгук выбирается из-под пледа и трёт глаза.        «Звезды так прекрасны!..»        Зевая, он подходит к кровати, садясь рядом с Тэхеном, и тоже задирает голову вверх: там правда видны звезды — мелкие светящиеся точки, украшающие собой все небо, будто кто-то разбрызгал люминисцентную краску. Чонгук вспоминает: когда последний раз смотрел на них? — и не может вспомнить. Может, когда был совсем маленький и отдыхал у бабушки за городом? А вот когда они с братом отдыхали в Сеуле, он звезд уже не видел. Потом вырос и вообще перестал искать их на небе. А они действительно очень красивые. Иногда мерцают, словно само небо подмигивает им.        Повинуясь внезапному порыву, Чонгук тянется к ручке и открывает окно настежь. На улице тепло и тихо, слышно только шелест листьев вишни, растущей под окнами, когда дует ветер. Во всём виноваты звезды, другого объяснения нет, потому что он заговорщически шепчет:        — Делай, как я, — и лезет на подоконник.        Подоконник у него широченный, но этаж третий, так что надо быть осторожными, дабы не навернуться. Чонгук мостится удобнее, свесив вниз ноги, и придерживает Тэхена, пока тот устраивается так же. Цепляется за его руку, вытягивая шею и смотря вниз, а потом поворачивает голову, и — боже — его глаза сияют ничуть не меньше чем звезды, на которые они вылезли посмотреть. Пожалуй, это странно, но сейчас ради этого блеска Чонгук готов рискнуть возможностью свалиться в вишню под окном.        — Где-то там моя планета, — шепчет Тэхен.        Он рассматривает небо, усеянное мигающими точками, а Чонгук завороженным взглядом рассматривает его профиль: в ночном свете Тэхен выглядит как-то по-особому волшебно.        — Мой дом. Все эти звезды чей-то дом. И отсюда, с Земли, они прекрасны. Как Чимин это называет… — парень морщит лоб, вспоминая, и щелкает пальцами: — Клевые?        — Ага, — заторможено отзывается Чонгук. — Клевые.        «И ты тоже клёвый», — думает, и тут же сам смущается своей мысли, отводя глаза в сторону.        Какое-то время они сидят молча: Тэхен залипает на звезды, Чонгук варится в котле сложных, не пойми откуда взявшихся эмоций (господи-боже, что происходит вообще?), а потом внезапно даже для самого себя предлагает:        — Знаешь, можешь потрогать меня.        И это так тупо звучит, что тут же хочется побиться головой о кирпичную стену.        — Ну, — пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, — если все ещё хочешь.        — Правда? — недоверчиво поворачивается к нему парень.        Чонгук еще раз пожимает плечами. В конце концов, что плохого произойдет, если тот один раз потрогает его?        — Ну… да?        Чувствуя себя немного (много, безумно много) глупо, он радуется, что окна Юнги выходят на другую сторону дома, а значит, никто их слышать не может (хочется верить, что соседи спят и видят сладкие сны). Сам он видит, как Чужой медленно, словно сомневаясь, что не ослышался и ему действительно позволено, поднимает руку и несмело касается его щеки кончиками пальцев, тут же отдергивая их. Облизывает губы (Чонгук зачем-то прослеживает движение его языка) и касается снова: сперва подушечками пальцев, а потом прижимая всю ладонь.        — Тёплый, — выдыхает взволнованно.        Чонгук почему-то взволнован тоже. Да чего там — у него легкая паника, набатом истерично стучащее в висках «какого хрена я делаю?» и «зачем я это делаю?». Он сидит, стараясь дышать как можно тише и спокойней. Отсчитывает мерные вдохи и выдохи. Если собьётся — то выдаст свое волнение с потрохами.        У Тэхена прохладная ладонь, и на коже ощущается очень комфортно, не раздражает. И также не раздражает то, что он кладёт вторую ладонь на его лицо, зажимая щеки с двух сторон, и подаётся вперёд, придвигаясь почти вплотную. Расстояние между ними сокращается внезапно быстро. Теперь его лицо так близко, что Чонгук чувствует теплое дыхание на своем подбородке и буквально кожей ощущает на себе чужой внимательный взгляд. Не выдерживая, он прикрывает глаза, и Тэхен, пользуясь этим, большими пальцами поглаживает его веки осторожными, невесомыми прикосновениями. Изучает его лицо сантиметр за сантиметром. Касается носа, бровей, потом запускает пальцы в волосы.        — Жёстче, чем ковёр — удивлённо озвучивает и добавляет ласковым голосом, в котором слышна улыбка: — Но ты приятней.        Он ощупывает его уши, касается скул, и неторопливо ведет пальцами по губам (Чонгук задерживает дыхание, все ещё боясь открыть глаза; сердце грохочет в груди — слишком интимными кажутся прикосновения). Тэхен осторожно опускает ладони по шее вниз, поднимая табун мурашек, оглаживает плечи, а затем грудь — соски тут же реагируют, твердея.        Кровь приливает к лицу. Дыхательная гимнастика даёт сбой.        — А это что? — щиплет его за сосок Тэхен, и Чонгук, не выдерживая, зажимается, открывая глаза.        — Щекотно, — бормочет он, не замечая, что вторая рука Тэхена так и остаётся лежать на его груди.        Глаза парня становятся большими.        — Что здесь? — шепчет он потрясённо.        Чонгук не сразу понимает, о чем он, а потом до него доходит:        — Мое сердце. Стучит.        Так и не убирая свою руку, Тэхен гипнотизирует его грудную клетку внимательным взглядом.        — А у меня есть такое? — спрашивает обеспокоенно.        Шарит по своей груди рукой, как будто боится не обнаружить у себя сердца, и замирает, округляя глаза сильней.        — У меня тут тоже стучит!        И с восторгом хватает ладонь Чонгука, прижимая к своей груди и наблюдая за его реакцией. Чонгук прикладывает просто неимоверные усилия, чтобы продолжать выглядеть спокойным и расслабленным, с максимально беззаботным видом. Прокашливается (горло чего-то перехватывает сухостью) и подтверждает:        — Да, чувствую.        Таким довольным Тэхен не выглядел ни разу за весь их проведенный вместе день (хотя, казалось бы, Тэхен только и делает, что именно это и демонстрирует). Продолжая одной рукой слушать сердце Чонгука, второй он удерживает его ладонь на своей груди с самым наисчастливейшим видом. И если чонгуково сердце от этой невинной близости колотится как сумасшедшее (кстати, почему?), то его бьется вполне себе спокойно (что отчего-то досадно, если честно).        Тэхен заинтересованно следит за ним, склоняя голову вбок, и задумчиво говорит:        — Твой цвет… Ты поменялся.        Отсчитывая удары его сердца под своей ладонью, Чонгук молчит. Не знает, что ответить. Не знает, как самому реагировать на это. Потому что — да.        Поменялся.