Чужой

       Тэхен смотрит выжидающе, так и продолжая стоять в дверном проеме. У него расслабленное, почти отстраненное лицо, словно это не от его слов в комнате становится так жарко, что трудно дышать. Словно это нормально задавать такие вопросы.        А Чонгук впадает в состояние коматоза, даже дар речи пропадает, настолько он ошарашен. Настолько его застало врасплох внезапное «Ты уже занимался этим?». Локти затекают, и он садится в кровати. Складывает руки перед собой поверх одеяла.        Надо ответить, Тэхен не уйдет пока не услышит ответ. Он всегда задает много вопросов.        Почему нельзя трогать огонь? Почему люди прячутся от дождя? Как ты понимаешь, что чай вкуснее без сахара? Земля правда круглая?        Ты уже занимался этим?..        Так нельзя, вообще-то. У Чонгука внутренности отцепились с крючка, на котором висели, и грохнулись вниз. Он мысленно пытается их нашарить, повесить обратно — давай, организм, функционируй — но этот прямой взгляд Тэхена сбивает все попытки договориться с собственным телом. И, наверное, он уже слишком долго молчит для такого простого вопроса. Наверное, пора что-нибудь сказать.        — Я не… — он прочищает горло и пробует еще раз: — Я не умею так, как показывали в видео. Для этого нужны мужчина и женщина.        Тэхену хватит прямолинейности сейчас спросить что-то вроде «а как умеешь?» или предложить — «пойдём, найдем женщину», — Чонгук даже не удивится. Но Тэхен только продолжает молча смотреть на него — излишне серьезно и спокойно — и вместо того, чтобы уйти, делает маленький шаг, отлепляясь от косяка, и смещается вбок, оказываясь внутри комнаты. Дверь за ним закрывается с тихим шорохом, отрезает их от остального мира, оставляя вдвоем. Наедине.        Тэхен приваливается к стене, пряча руки за спиной:        — А женщина и женщина могут этим заниматься? Или… — продолжает задумчиво, рассматривая пол под ногами. — Или двое мужчин? — и вскидывает на него вопросительный взгляд.        Этот вопрос еще хуже.        Жар уже не просто расползается по венам и затапливает под горло, проступая на лице краснотой, — жар повсюду. Чонгук словно горит в нем. Как в том дебильном мэме, где странный желтый пес спокойно сидит за столом с кружкой посреди горящей комнаты. Только Чонгуку совсем не спокойно. Ему до спокойствия так же далеко, как этому персу до реального мира.        Одеяло сверху добавляет горячих ощущений. Его давно пора откинуть. Но у Чонгука нет пижамы — он спит в футболке и трусах. А именно сейчас, когда они ведут такую беседу, ему отчего-то дико стыдно будет показаться Тэхену в трусах.        Он грызёт щеку и осторожно говорит:        — Не все в нашем обществе одобряют такие отношения.        — Почему? — удивляется Тэхен. — Мужчина — это человек, и женщина — человек. Получается, этим занимаются два человека. Если этим займутся женщина и женщина, разве кто-то из них перестанет быть человеком?        У Чонгука в глазах беспомощность, почти отчаянье. Как если бы его посадили в лодку с веслами у подножия Чирисан и велели взобраться на самый верх. А рядом еще кто-то стоит и истошно орет: греби! Ну же, чего ты замер?! Греби, пока не поздно!        Чонгуку уже поздно.        Они будто играют в игру «Задай пять вопросов и первым доведи своего оппонента до нервного срыва». И всем очевидно, кто выигрывает.        Тэхен отталкивается от стены и проходит к столу. Неторопливо ведет пальцем по корешкам книг на полке и поворачивается к нему.        — Ты ведь тоже человек. Значит, и ты так можешь? — больше констатирует, чем спрашивает, и облизывает губы.        При их первой встрече Чонгук решил, что Тэхен поехал кукухой, а сейчас он смотрит на него и думает, что, похоже, поехал кукухой сам, потому что он тоже хочет облизать эти губы. Потому что эта мысль не удивляет и не пугает его.        — К-как?        — Любить, как в видео, которое показал Чимин.        А затем он делает ужасное: садится на кровать. Сбоку, поверх одеяла, что закрывает чонгуковы ноги, но рядом. Слишком близко. Влажные волосы слегка слипшиеся, их хочется пропустить сквозь пальцы. Их хочется сжать в кулаке и не больно оттянуть вниз, чтобы открылся больший доступ к шее, где едва заметно бьется вена, чтобы прикусить кожу в этом месте зубами и услышать шумный выдох на ухо.        Это ненормально, и одновременно так правильно, что становится почти страшно.        — Пока я на Земле, я тоже человек, — тихо произносит Тэхен, не разрывая зрительного контакта. — Мы — два человека.        Он говорит так, будто хочет внушить эту мысль: «Я человек. Человек. Не смотри на меня как на пришельца». Но проблема в том, что Чонгук уже давно на него так не смотрит. С ночи, когда они сидели на подоконнике, и Тэхен положил свою ладонь ему на грудь. Что-то сделал с ним этим. Что-то, после чего он никак в себя прийти не может, как ни пытается.        Тэхен закусывает губу, его зрачки расползаются, затапливая собой радужку, как у хищника перед броском, и его голос простреливает до самого сердца, когда он на выдохе зовет:        — Чонгук…        Горло сдавливает почти болезненным спазмом. Оттого, как Тэхен выдыхает его имя, оттого, что весь жар после этого перемещается в низ живота. В глазах темнеет, и надо дышать, без воздуха он долго не протянет, надо, но…        — Я хочу почувствовать, как это…        Тэхен наклоняется, подается ближе, зависает в паре сантиметров от его лица. Можно отклониться, можно оттолкнуть, можно сказать, чтобы он перестал, прекратил, можно предпринять хоть какую-нибудь попытку это все остановить.        Нельзя.        Тишину прорезает едва слышное: «Именно с тобой», — и Тэхен невесомо касается его губ своими.        Чонгука парализует.        Он замирает, широко распахивая глаза и упираясь позади себя руками в матрас, чтобы не упасть. Ему кажется, он сейчас лопнет от переизбытка всего. От сердца пробивающего ребра, от звона в ушах из-за нехватки кислорода. От присутствия Тэхена. Его так много, он как будто повсюду. Везде. В воздухе, дыхании, оседает еле заметным прикосновением к коже.        Тэхен жмётся к его губам, просто прижимается, больше ничего не делая, а Чонгуку сносит крышу уже от одного только этого. Он красный неимоверно, но это ничего — Тэхен красный тоже, так что нормально, квиты. От неудобной, слишком напряженной позы, поясница затекает. Чонгук впивается пальцами в простыню, чувствуя, как его ведет, а потом так же цепляется пальцами за тэхеновы плечи. Сжимает их, намереваясь отодвинуть его, но вместо этого притягивает к себе, заваливаясь спиной на кровать. Приоткрывает рот и осторожно проводит языком по его губам, пробуя их на вкус. И почти сразу начинает задыхаться от захлестнувших ощущений. Дыхание срывается на сиплые горячие выдохи, и только тогда Чонгук замечает, насколько сильно его потряхивает.        — Почему ты дрожишь? — шепчет Тэхен в его губы.        — Я не… не знаю.        Говорить громче страшно. Страшно разрушить этот момент, спугнуть его, такой хрупкий, неустойчивый. Ощущение эфемерности тут же растекается, расползается где-то в глубине — вдруг привиделось, вдруг картинка перед глазами расплывется? Начнет мелко рябить, а потом моргни — и все исчезнет. Вдруг Тэхен уйдет сейчас? Мозгом Чонгук понимает, что лучше будет, если уйдет, а сам продолжает держать его плечи, боясь отпустить. Лишь бы не позволить ускользнуть, пока Тэхен нависает над ним, смотрит в глаза своими инопланетными, но такими тёплыми родными карими, изламывает брови, топит в своем взгляде.        Чонгук думает: для него это эксперимент, очнись.        Думает: он завтра исчезнет.        Думает: он не останется с тобой.        Думает: остановись, не делай этого.        Думает: остановись, остановись, черт возьми!        А потом просто не может думать. Мысли из головы вылетают так, будто кто-то прижал дуло к его виску и нажал на курок.        Чонгук дурак, наверное, потому что надо, надо остановить это всё, пока хуже не сделал, и это-то обиднее всего, потому что остановиться он не сможет уже. Не хочет уже.        Тэхен перекидывает через него ногу, садясь сверху, переносит свой вес, придавливая его к кровати. В щемяще-нежном жесте кладёт ладонь на грудную клетку, где истерично колотится чонгуково сердце, а вслед за ладонью сам прижимается грудью, наклоняя лицо так близко, что касается носом щеки, продолжая неотрывно смотреть чуть поплывшим взглядом. Чонгук сглатывает вязкую слюну и неторопливо ведёт, сползает дрожащими руками с его плеч на лопатки, потом на бока, замирает в нерешительности на пояснице, ощущая задравшийся край футболки. Осмеливается и запускает ладонь, словно змею, внутрь, ведя пальцами по гладкой обжигающе-горячей коже. Тэхен прикрывает глаза, прижимаясь к его лбу своим, и тихо скуляще выдыхает сквозь стиснутые зубы.        И этот звук — как надрыв внутри чего-то искреннего, давно желанного. Вспарывает, оголяя все нервные окончания, придавая уверенности в правильности происходящего. У Чонгука это последняя капля, черта, которую теперь переступить не страшно.        Он забирается обеими ладонями под ткань, скользя по коже, и задирает футболку вверх, вынуждая Тэхена подняться, чтобы стянуть её через голову. Наблюдает, как его тело красиво выгибается изящной ниточкой. Футболка взлохмачивает светлые волосы и улетает куда-то в сторону. Затаив дыхание, Чонгук проводит подушечками пальцев по его животу, наблюдая, как кожа покрывается мурашками, по ребрам, и выше, пока Тэхен не перехватывает его ладонь, прижимая к своей груди:        — Почему из-за тебя оно так стучит? — сорвано дышит.        Там, под ребрами, заполошенно бьется живое и горячее. Отдает вибрацией: бумбумбумбумбум, — и Чонгук, не справившись с нахлынувшими эмоциями, убирает ладонь и жмется к этому месту губами, зацеловывает каждый миллиметр кожи, до которого может дотянуться, оставляя алые расцветающие узоры. Зализывает их языком, наслаждаясь сладко-хриплыми вдохами и пальцами, что цепляются за него практически до синяков. Он обхватывает Тэхена руками за поясницу и, меняя их местами, подминает под себя.        В комнате становится так душно, что ткань прилипает к телу. Чонгук скидывает одеяло на пол, последний барьер, что разъединял их, стягивает с себя футболку, отправляя ее туда же. И снова тянется к губам. У него жажда, ему жизненно необходимо касаться Тэхена. Везде. Он жмется к его паху бёдрами, несдержанно трется, ощущая, какой Тэхен горячий и твердый. Из него ученик просто отличный: чувственный, отзывчивый на каждое движение. И еще его взгляд все сильнее затапливает возбуждением. Он сам цепляется пальцем за кромку чонгуковых трусов, приспуская их, и Чонгук жмурится до искр в глазах, от прикосновения его ладони. Толкается в нее, не в силах справиться с желанием, помогает стянуть с себя белье, стягивает его с Тэхена. И завороженным взглядом осматривает обнаженное тело перед собой: пьяные, почти черные глаза, припухшие зацелованные губы, тяжело поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка, подрагивающий впалый живот, тазовые косточки, которые нестерпимо хочется поцеловать именно сейчас, разведенные в стороны ноги. Он уже видел Тэхена голым, но тогда почти сразу отвернулся, теперь же не только смотрит — впитывает внутрь себя, — но и касается. Не спеша ведет рукой по внутренней стороне бедра, ласково целует колено, собирает языком соль с кожи, медленно погружая пальцы внутрь.        Комната наполняется тяжёлым дыханием, звуками, которые невозможно сделать тише. Которые такие, что можно кончить уже только от этого. Тэхен разводит колени шире, обхватывая Чонгука ногами и скрещивая их за его спиной, забирается пальцами в его волосы на затылке. Вздрагивает, утыкается лицом в подставленную шею от первых осторожных движений, всхлипывает. Его кожа мокрая, скользкая от пота. Чонгук медленно двигается, целует плечо, мажет губами по виску, задыхаясь от его реакции, от горячей тесноты. Опускается на локоть, стараясь контролировать себя. Видит, как Тэхен кусает губы, как натягивается кожа на остром кадыке, когда он запрокидывает голову, жадно ловя ртом воздух; как подрагивают его длинные ресницы, пока он впивается короткими ногтями в его лопатки.        Визуальная картинка настолько четко совпадает с ощущениями, что Чонгук просто теряет голову. Дает себе долю секунды на осознание и движется снова, срываясь на тихие рычащие выдохи, безотчетно сдавливая его в руках, чтобы чувствовать сильнее, чтобы дышать им, наслаждаться его легкой дрожью и сбивчивыми стонами.        Это так восхитительно, что Чонгук теряется в удовольствии, тонет в ласке и нежности.        Тонет в чем-то большем.        Растворяется в этом чувстве без остатка, не жалея ни грамма себя. Отдаваясь ему полностью.        Распадается на части. На атомы.        В звездную пыль.        В бесконечность.