Чужой

       Он не спит весь остаток ночи. Прижимает Тэхена к себе, осторожно перебирая пряди его волос, чтобы не разбудить. Тэхен расслабленно дышит ему в ключицы, разморенный после близости, мягкий и теплый.        Чонгук неосознанно сдавливает его в объятиях сильней, от каждой тревожной мысли в голове. Смотрит на маячащий за окном рассвет и уже ненавидит наступающий десятый день. Он не представляет, как сможет отпустить его после того, что было между ними этой ночью. Разум подсказывает, что для Тэхена это все просто эксперимент: он хотел почувствовать себя полноценным человеком, а секс — это такая же часть жизни почти для всех людей, как прием пищи или потребность во сне. Для Чонгука их близость не просто секс, что-то большее. Он боится признаться себе в этом даже мысленно, но сути-то это не меняет. От того, что какие-то вещи не произносятся и не называются — они не перестают существовать. Чонгуку потребовалось девять дней, чтобы понять, что он чувствует к Тэхену, а Юнги — понаблюдать за ним несколько часов.        Юнги…        Чонгук мысленно холодеет, вспоминая о брате, который спит (господи-боже, пусть он спит и видит приятные сны) в соседней комнате. Они не очень-то сдерживали себя в звуках, и Юнги наверняка не в восторге от того, что слышал.        Но все что спрашивает Юнги, когда спустя несколько часов они сталкиваются на кухне, это:        — Признался?        Смотреть на брата неловко и Чонгук утыкается в свою тарелку с хлопьями, вместо ответа передергивая плечами. Юнги ставит перед собой кружку с кофе и садится напротив.        — Даже сейчас нет? — удивляется. — А я думал: да. Если судить, что меня от твоих старательных признаний спасли только наушники с музыкой.        Забывая, что во рту ложка, Чонгук стискивает зубы и тут же болезненно мычит, хватаясь за рот ладонью. Брат насмешливо наблюдает за тем, как наливаются краской кончики его ушей, и усмехается:        — Не надо есть столовые приборы. Расслабься, что естественно — то не безобразно.        Прикрывая глаза рукой, Чонгук задушено просит:        — Перестань говорить, как бабушка.        — Моя бабушка, хочу и говорю, — парирует Юнги. — Где Тэхен? Не может встать с кровати?        Вспыхнув, Чонгук сердито на него смотрит, но встречает абсолютно невозмутимый взгляд и, бросая ложку в тарелку, откидывается на спинку стула:        — Когда я уходил, он спал. И чувствовал себя нормально.        — Замечательно, — легко соглашается Юнги, делая глоток кофе и кладя перед собой телефон, листает ленту, небрежно добавляя: — Главное, чтобы ты тоже чувствовал себя нормально, когда он будет уходить.        Фраза попадает в цель. И это… неприятно. Неприятно обжигает внутренности, неприятно сводит зубы от злости, неприятно перехватывает гортань.        Господи, да какого хрена, вообще!        Чонгук трет лицо руками и резко поднимается, готовый сказать что-нибудь вроде «не лезь не в свое дело» или «без твоих советов обойдусь, я не ребенок уже», — но грубить брату не хочется, даже несмотря на злость. Юнги желает ему только добра, хотя и проявляет это свое желание так, как не стоило бы делать.        Брат отрывается от просмотра новостей, удивленно вскидывая на него брови, и в этот момент заходит Тэхен.        Растрепанный, заспанный, со следами зубной пасты в уголке рта, будто чистил зубы еще в сонном режиме. И с несколькими алыми отметинами на шее, что не укрывается от вездесущего взгляда Юнги, который оценивающе осматривает его и кивает, словно остается доволен проделанной работой своего младшего брата.        — Доброе утро, — улыбается Тэхен.        Он больше нащупывает Чонгука в пространстве, чем действительно видит его. Привычным движением обнимает со спины, утыкаясь лицом в шею, и замирает в этом положении, собираясь очевидно доспать так.        Вся спесь улетучивается, будто ее сдуло внезапным порывом ветра. Чонгук чувствует дыхание Тэхена на своей коже и накрывает ладонью его руки, сцепленные поперек живота.        Закатывая глаза, Юнги качает головой:        — Вы похожи на двух отвратительных котят. Один сонный, а другой… — окидывает насупившегося Чонгука взглядом: — Жаждет кровавой расправы, — ехидно улыбается и бросает взгляд на часы: — Пойду, оденусь, а то скоро вашего третьего принесет.        Посмеиваясь, он уходит, а Тэхен зевает и отлепляется от шеи Чонгука.        — Почему Юнги назвал котят отвратительными? Маленькие детеныши зверей, покрытые шерстью и имеющие неловкий вид, обычно вызывают у людей желание их гладить и оберегать.        Тэхен выглядит привычно-расслабленным, будто ничего особенного между ними этой ночью не случилось. У него даже сейчас слегка припухшие губы, и чонгукова футболка смотрится на нем просто потрясающе. Почему Чонгук не замечал раньше, как ему идут его вещи? И как же хочется, чтобы он всегда стоял вот так в его вещах, с лохматыми волосами, с зацелованными губами.        — К-кофе? — предлагает он.        Тэхен кивает и, опуская руку вниз, переплетает их пальцы, продолжая держать его ладонь, даже когда Чонгук наводит ему напиток. Двигаться так по кухне не очень-то удобно, но жаловаться никто не собирается.        Чимин приходит минут через десять. В первую очередь запихивает в себя печенюху, во вторую интересуется, где Юнги.        — Ушел одеваться, — отвечает Тэхен.        Печенька не доносится до рта.        — В смысле — одеваться? — выпучивает глаза Чимин. — Он что — сидел тут голый?        — Да, — зловредно отзывается Чонгук, хоть это и неправда. — Хорошо, что ты не видел, а то закапал бы тут весь пол слюнями, ходи потом, поскальзывайся.        — Я бы вытер за собой… — понуро бормочет друг и так тоскливо вздыхает, что даже жаль его становится.        Впрочем, расстраивается он недолго, бурчит что-то вроде «ну ничего, еще увижу» (неубиваемый оптимизм опять поражает до глубины души) и, продолжая уничтожать печенье, уже жизнерадостно интересуется у Тэхена:        — Ты сегодня домой? Или, может, останешься? — поигрывает бровями, указывая на их соединенные руки.        Повернувшись за чайником, Чонгук радуется, что стоит к ним спиной, когда Тэхен, не понимая намеков Чимина, честно отвечает:        — Я не могу остаться. Если я не уйду сегодня, значит, стану человеком и больше не смогу покинуть Землю. Я уже и так практически не вижу вашего сияния.        Что ж…        На секунду отлаженные каждодневные действия сбоят: рука конвульсивно дергается, едва не расплескивая вокруг воду. Чонгук сглатывает, прикрывая глаза и опуская голову, дает себе немного времени. Ничего удивительного, верно? Он знал, что Тэхен не останется, так что ни к чему разводить драму.        Сердце в груди отбивает на удивление спокойно и размеренно. Только тяжело, будто каждый удар для него может стать последним.        Чонгук буквально силой натягивает на лицо улыбку и, как ни в чем не бывало, принимает участие в разговоре, игнорируя озадаченные взгляды Чимина на шею Тэхена, а потом на него. Сложить дважды два в уме несложно, но Чимин, пережевывая печенье, в отличие от Юнги предпочитает не делиться своими соображениями.        Время пролетает непозволительно быстро.        День проносится, словно в режиме ускоренной перемотки. Поели-попили-поболтали-погуляли: вжууух! — и вот уже долбанный вечер.        Тэхен не хочет больше ничего смотреть, предлагая просто погулять по городу, а потом проводить его до парка. Просит на прощание мороженое и облепиховый морс. Чимин весь день наставляет, что стоит передать от землян («Скажи, что у нас клевая музыка», «Мы гостеприимные, подкиньте нам какой-нибудь фигни замедляющей старение»; «И увеличивающей мозговую деятельность», — язвительно добавляет Юнги), а Чонгук старается вести себя как обычно. Выдавливает искусственный смех над шутками Чимина, от которых Юнги морщится и закатывает глаза, сдерживает внутри себя надвигающуюся панику, которая становится сильнее с каждым движением минутной стрелки на часах. Конечно, нихрена у него не получается — не взяли бы в актеры. Он ловит каждое движение Тэхена, каждый его взгляд, каждую улыбку. Запоминает его голос, впитывая его внутрь себя, с ужасом понимая, что через несколько часов его уже не будет рядом.        Темнота подкрадывается тихо, бьет со спины внезапным осознанием, что людей на улице все меньше, что всё, что находится вокруг, видно все хуже.        Тэхен запрокидывает голову, смотря на небо:        — Звёзды, — произносит.        И следом, без всякого выражения:        — Мне пора.        Всего два слова, а у Чонгука будто выбивают землю из-под ног.        — Попрощаемся с тобой здесь, — останавливается Юнги. — Чонгук проводит тебя.        — Почему это только Чонгук? — взвивается Чимин. — Я тоже хочу нормально попрощаться!        — Потому что мы подождем его вон на той лавке, — сквозь зубы цедит Юнги, махнув рукой куда-то в сторону.        — Но там нет лавки! — возмущается Чимин. — И я тоже имею право прово… — и замолкает, тупо повторяя: — Мы на лавке подождем? Вдвоем?        — Господи, — морщится Юнги, подталкивая его в спину. — Прощайся уже.        Сам он пожимает Тэхену руку, разрешает даже обнять себя и желает счастливого пути. Чимин виснет на Тэхене минут пять, все это время что-то торопливо тараторя, словно боится, что не уложится в выделенный для него отрезок времени. Он подозрительно шмыгает носом, и Юнги, закатывая глаза, почти силой оттаскивает его от Тэхена, который смотрит на них влажным взглядом.        — Хорошо тебе добраться до дома! — орет Чимин напоследок, пока Юнги уводит его.        Тэхен звонко смеется и машет им рукой, пока они не скрываются из вида. Поворачивается к Чонгуку, предлагает:        — Пойдём?        До парка они вдвоем доходят в полном молчании. Прохожих на удивление мало, и чем глубже они заходят — тем меньше людей им встречается.        Чонгук не может выдавить из себя ни слова, боясь, что все это будет не то и не так, что наговорит много ненужного и лишнего. Подбирает правильные слова и не находит их. Раздражается от собственного бессилия. Расстраивается из-за него же.        — Вот это место, где я первый раз тебя увидел! — вдруг прерывает тишину голос Тэхена.        Он ускоряет шаг, оказываясь возле того самого дерева, с которым обнимался в их первую встречу. Оглядывается на остановившегося Чонгука и показывает пальцем на велосипедную дорожку:        — Ты стоял вон там, — улыбается и, отталкиваясь ладонями от дерева, идет к указанному месту.        Чонгук молча наблюдает за его перемещениями. Тэхен расставляет ноги, как если бы сидел на велосипеде:        — Да. Точно. Ты стоял здесь, а я там, — кивает сам себе. — У тебя было очень сильное сияние, и оно так быстро и красиво переливалось, что мне сразу захотелось тебя потрогать. А ты не разрешал, — он тихонько смеется и качает головой, ласково добавляя: — Никто так больше не светится, как ты.        На небе вспыхивает все больше и больше мерцающих точек. Темнота вокруг них сгущается.        Чонгук слушает, как Тэхен предается воспоминаниям, и ему так тошно, что впору выть. Он никогда не любил прощаться. Все эти «увидимся», после которых обычно никогда не следует встреч; все эти «созвонимся-спишемся», после которых нет никаких звонков и сообщений, — все это ненужная мишура. Зачем рвать сердце и растягивать минуты перед неизбежным? Перед тем, что все равно придется сделать? Ведь гораздо проще расходиться в разные стороны без лишних слов и обещаний.        А сейчас он смотрит на Тэхена и понимает, что готов тянуть эти гребаные минуты прощания хоть сколько, лишь бы они как можно дольше не заканчивались.        Он смотрит на него и понимает, что ненавидит прощания всей душой.        — Мир такой огромный, да? — Тэхен склоняет голову к плечу.        Чонгук кивает, не в силах отвести от него глаз. Смотрит, смотрит, смотрит… и не может насмотреться.        — Впереди ещё столько планет… — улыбка у Тэхена мягкая, но какая-то безрадостная.        Его глаза не горят нетерпением и предвкушением, как, например, когда собираешься в долгожданный отпуск и ждешь утра, чтобы быстрее на самолет и навстречу приключениям. В его глазах Чонгук видит свое отражение: белая футболка, белое лицо, опущенные уголки губ. Наверное, глаза Тэхена грустные именно из-за отражающегося в них Чонгука. Ему настолько невыносимо плохо, что это, будто какая-то зараза, передается другим.        — Что ты будешь делать завтра? — подходит к нему Тэхен, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. — Сваришь кофе Юнги, приготовишь себе завтрак, и… — он запинается и замолкает, продолжая тише: — Поиграешь в игру на компьютере? Покатаешься на велике?.. А вечером обязательно придет Чимин.        В груди нещадно колет.        «А ты не придешь. Тебя вечером не будет. Тебя больше совсем не будет.»        Тэхен вздыхает и придвигается ближе:        — Я буду скучать. По Юнги и Чимину. По мороженому, вашим интересным зданиям. По возможности испытывать тактильные ощущения. Я никогда не забуду Землю.        «А я никогда не забуду тебя».        — И я никогда не смогу забыть тебя, — говорит едва слышно.        Но Чонгук слышит. Кадык дергается.        — Можно мне тебя потрогать на прощание?        — Можно, — голос срывает на сипоту, но Чонгук даже не пытается это скрыть.        Наблюдает, как Тэхен поднимает руку, как тянется к его лицу, словно кто-то отмотал пленку к тому моменту, когда они сидели на подоконнике. Сейчас они стоят в парке, и Тэхен ведет пальцами по его скуле, в каком-то выворачивающем наизнанку трогательном жесте, скользит взглядом по лицу. Чонгук перехватывает его руку, сжимает в своей, сам пугаясь своего жеста, не зная, зачем сделал это.        Зачем?        Кричал же себе, говорил: не привязывайся. И где он сейчас?..        Горло сушит, дерет как после плохого и крепкого табака. Ком не сглатывается, горчит. Он смотрит на Тэхена и думает: надо было проехать мимо в тот день.        Смотрит и думает: я не смог бы проехать мимо, даже если бы знал, как все закончится.        — Сегодня ты такой темный. Совсем не светишься, — шепчет Тэхен, всматриваясь в него.        Чонгук разжимает пальцы, и его рука не дрожит. Тремором заходятся все внутренности.        «Останься со мной до завтра».        «Останься со мной насовсем».        — Настроение не очень, — с трудом говорит.        — Ты будешь скучать?        Будет ли? Чонгук бы рассмеялся, если б мог. Он отворачивает голову, покусывая щеку изнутри. Внутри обжигает жгучим отчаяньем. Болезненным, режущим. Затапливает уже сейчас.        Он хочет, чтобы Тэхен остался с ним. Хочет вцепиться в него руками, уткнуться носом в шею. Хочет просто положить на его грудь ладонь, слушать, как стучит под рукой сердце, и чувствовать его тепло, вдыхать этот долбанный запах шампуня. Хочет, чтобы Тэхен был рядом всегда. Но не имеет права просить об этом. Потому что Тэхен даже намеком, даже полусловом не обмолвился о том, что хотел бы остаться. Потому что для Тэхена он — способ изучения нового мира и все, что с этим миром связано. Потому что Чонгук сам виноват, что вот такой вот дурак, и не хочет ставить в неудобное положение Тэхена своими какими-то признаниями, просьбами… Потому что… У Тэхена впереди миры, вселенные. Новые удивительные ощущения. У Чонгука впереди…        Что у него будет впереди?        Карусель из дней? Из воспоминаний и мыслей? Чонгук не эгоист. Он не будет, не может просить Тэхена отказаться от всего мира ради себя. Но и прощаться с ним сейчас совершенно спокойно, беспечно улыбаясь — он тоже не может. Он не настолько сильный.        Больше всего на свете он хочет, чтобы Тэхен остался с ним.        Чонгук думает: «Не уходи».        Не уходи. Останься.        А говорит:        — Конечно, буду.        Опуская голову вниз, Тэхен кивает, слегка приподнимая уголки губ, еще один раз проводит подушечкой большого пальца по его щеке и убирает руку.        Когда он отступает на шаг — улыбки на его лице больше нет.        — Прощай, Чонгукки.        Тэхен не отводит взгляда, когда его волосы вспыхивают в вечерних сумерках своим мягким волшебным сиянием, которое постепенно охватывает всю его голову и переходит на тело.        Он не отводит взгляда и когда это сияние становится сильней, растворяет в себе очертание его лица, и кажется таким плотным, что протяни руку — и сможешь потрогать этот свет.        Он не отводит взгляда и когда Чонгук судорожно сжимает рукой воздух, на последних секундах пытаясь прикоснуться к нему… и, качнувшись, едва не падает, успевая задеть кончиками пальцев только пустоту.        В парке словно выключают лампочку — свет просто исчезает, погружая все вокруг во тьму.        Сидя на лавке, Юнги смотрит на небо, замечая мелькнувшую светлую вспышку, и задумчиво говорит:        — Звезда упала.        Сидящий рядом Чимин больше интересуется рассматриванием его лица, чем неба, поэтому только агакает, продолжая залипать на его профиль.        В темноте на велосипедной дорожке в парке остается стоять один человек.        …и надрывно выдыхает.