Чужой

       Наверное, если не говорить о человеке, нигде не слышать его имени и не наталкиваться на какие-то вещи, связанные с ним, то можно решить, что человека никогда и не было. Просто пшик — и испарился. Привиделся, как посетивший глюк, когда долго не спишь: тебе кажется, что сбоку кто-то стоит, но повернувшись, ты понимаешь, что там никого нет, и никогда не было. С воспоминаниями так же: рано или поздно они начнут бледнеть и становиться все меньше похожими на то, что когда-то случилось в реальности.        Чонгуку забвение не светит. У него целая квартира воспоминаний, весь долбанный мир и шампунь, которым он не пользуется, но иногда крутит в руках, не понимая, почему еще не выбросил его: пару раз он держал его над мусорным ведром, но так и не смог разжать пальцы. Еще есть несколько фоток в телефоне, которые он практически никогда не смотрит, но не удаляет их почему-то так же, как не выбрасывает дурацкий шампунь. Эти же фотки перенесены на флэшку и сохранены на компьютер. Просто на случай, если телефон сдохнет, и все что в нем есть нельзя будет восстановить.        Потому что сам он как-то не торопится с восстановлением.         — Чонгук, хватит. Поговори со мной, — Юнги стоит со скрещенными на груди руками и строго смотрит.        Чонгук, пыхтя, толкает кровать, пытаясь передвинуть её на другую сторону комнаты. Сейчас они вместе с ней забуксовали где-то посередине, потому что ножки стали издавать тихий угрожающий треск. Если какая-нибудь из ее «конечностей» отвалится — ближайшие несколько месяцев ему придется спать на полу на матрасе. И так-то плевать, но вот Юнги явно не обрадуется непредвиденным тратам, так что кровать надо передвинуть в целости и сохранности, а потом на ее место поставить стол. И сдвинуть уже ближе к компьютеру кактус, пока он не навернулся. Юнги лучше бы помог, чем предлагал бессмысленный трёп.         — Хён, мне ещё вещи раскладывать.         — О том и речь. Ты уже четвертый месяц почти каждый день переставляешь все туда-сюда. Я задолбался отслеживать перемещения холодильника по кухне! Пусть все стоит на своих местах.        Чонгук упирается руками в спинку кровати, а взглядом — в ворс коврика:         — Но всё не на своих местах.        В том-то и дело: всё какое-то неправильное, стоит и лежит не там, где надо. Образует пустые зоны, которые хочется заполнить, но стоит что-нибудь переложить, как на этом месте начинает зиять другое зудящее пустотой пятно. Как бы сильно Чонгук ни старался расставить все по своим местам — всегда чего-то не хватает. Ему необходимо найти эту гармонию, пока он не двинулся. Нужен порядок хотя бы в квартире. Он переставляет предметы, пытаясь найти им своё место.        Может, тогда он сможет найти место и себе. Может тогда это удушающее ощущение пустоты исчезнет. Было бы здорово. Отличное чудо.        Юнги устало вздыхает:         — Поговори со мной, — с нажимом просит.         — Мы же разговариваем.         — Ты знаешь, о чём я.        Чонгук зажмуривается с силой, сжимая пальцами изголовье, а потом вскидывает на брата взгляд и широко улыбается:         — Хён, помоги кровать передвинуть, а?        Хорошо, что у Юнги просто глаза, а не, к примеру, лазеры. Ходил бы тогда Чонгук как решето — в дырочку. Издавал бы разной тональности интересные посвистывания. Первый в мире человек-свисток.        Конечно, Юнги не верит улыбке — Чонгук так и не научился его обманывать, — но все-таки подходит с другой стороны, приподнимая кровать, и дергает ее на себя. Та противно скрипит и сдвигается с места.         — Чимин сказал, сегодня придет с пиццей. Просил узнать, какая твоя любимая.         — Ни одна пицца не спасет вечер, если придет Чимин, — ворчит Юнги и, выдержав для приличия недовольную паузу, все же нехотя добавляет: — Пусть берет с грибами.        Плотно сжимая губы, чтобы сдержать заползающую на лицо улыбку, Чонгук кряхтит «хорошо» и финальным толчком придвигает кровать к стене. Юнги выпрямляется, осматривая валяющиеся по углам шмотки.         — Если захочешь… — начинает, но его быстро перебивают:         — Ага.        Неодобрительно качая головой, брат еще недолго топчется на пороге комнаты и все же выходит. Едва его спина пропадает из поля зрения, беспечное выражение сползает с лица Чонгука. Он устало приваливается спиной к шкафу, съезжая по нему на пол, подтягивает колени к груди и укладывает на них руки.        Клочок неба все равно видно в окно, куда бы ни переставлялась кровать.        Чонгук переводит взгляд на белый потолок. Кажется, стоит смежить веки, и увидишь светлые волосы, наполненные теплом глаза, искреннюю квадратную улыбку… Не нужна даже фотография, чтобы представить его — образ будто выбит на сетчатке.        Стискивая зубы, Чонгук закрывает лицо руками, а потом вскакивает и широкими импульсивными шагами подходит к окну, хватается за портьеры и злым рывком задергивает их.        Он больше не будет смотреть на небо.        Вселенная, которая сперва даёт, а потом забирает, — может идти к черту.

***

       Через несколько дней приходится признаться себе, что спать у стены неудобно.        Чонгук крутится в кровати. Переворачивается с одного бока на другой. Кладет подушку на лицо, а потом отшвыривает ее в сторону, в раздражении лягая пяткой матрас, и в немых психах идет к окну. Раздергивает шторы и все-таки смотрит на небо. Оно все там же, безучастно нависает сверху, никуда не делось за несколько дней.        Сегодня ночь темная, звезд совсем не видно, но Чонгук пытается найти хоть одну мерцающую точку.        Не находит.        Зачем продолжает искать — сам не знает.        Прижимаясь горячим лбом к стеклу, он тихонько шмыгает носом.        Ресницы намокают.        Все по-прежнему не на своих местах.

***

       Частенько Чонгук без дела слоняется по дворам, и однажды в одном из таких дворов наталкивается на парня с разбитыми губами. Уже хочет обойти его, но в последний момент почему-то тормозит, возвращается и спрашивает, не нужна ли помощь. Оказывается, парень просто после неудачной тренировки, а не после драки, хотя раньше Чонгук без всяких уточнений приписал бы его в ряды тех, кого в народе именуют не иначе как «хулиганами» и «гопниками».        В этот же день вечером он стучит к Юнги и, заглядывая в комнату, спрашивает:         — Как дела? Чем занимался сегодня?        Поворачиваясь от монитора, Юнги, мягко говоря, выглядит удивленным:         — Эм… работал, — и тут же обеспокоенно интересуется: — У тебя что-то случилось?        Чонгук отрицательно качает головой и жмет плечом:         — Просто хотел узнать, как прошел твой день.        Брат подвисает, несколько раз растерянно моргая:         — Да вроде… нормально?         — Расскажи, над чем работаешь?        У Юнги такой вид, будто он сейчас предложит ему измерить температуру. Чонгук никогда раньше не интересовался его работой, но ведь всем свойственно меняться, верно? Он присаживается на край стола, демонстрируя свою заинтересованность. Юнги откидывается на спинку компьютерного кресла, слегка в нем покачивается, словно прикидывая: стоит отвечать или нет. Выбирает первое.        Чонгук слушает его внимательно, задает еще вопросы, думает: чего они раньше вот так не общались? Брат-то у него прикольный, неудивительно, что Чимин запал.        Выходит, это и впрямь важно — делиться с кем-то событиями прошедшего дня, потому что Юнги выглядит довольным, и такие вечерние беседы негласно становятся новой приятной привычкой.

***

       В парк он приходит с первым выпавшим снегом. Находит то самое дерево и, не обращая внимания на гуляющих людей, обхватывает его руками, словно обнимает старого друга:         — Я скучаю, — прижимается щекой к шершавой коре. — Я так по нему скучаю… слышишь?        Ветки покачиваются от порывов ветра и жалобно скрипят.        Кажется, его слышат.

***

       Дерево обладает какими-то поразительными свойствами: возле него Чонгуку почему-то спокойней, и тоска давит чуть меньше, чем обычно. Он приходит к нему, когда устает от жалостливых взглядов Чимина в свою сторону (или от его же влюбленных взглядов, но уже в сторону Юнги), сидит, привалившись спиной, пока делает задания, слушает музыку или просто наблюдает за людьми, которые ходят туда-сюда. В редкие дни разрешает себе листать сохранившиеся в телефоне фотки, чаще всего смотря на самую последнюю. Ту, которую сделал не он.        Чонгук выдыхает в холодный воздух облако пара и лезет в карман за телефоном. Телефон осуждающе мигает темным экраном, не желая считывать отпечаток пальца, будто говоря: как ты достал уже таращиться на одно и то же. Живи своим настоящим, наслаждайся им, что ж тебя все к прошлому так тянет? Чонгук без понятия, на самом деле, чего ему спокойно не живется в настоящем.        Блокировку удается снять только с третьей попытки. Гаджет тупит на холоде, Чонгук в принципе тупит по жизни, принимая неверные решения, о которых потом приходится жалеть. Находит нужный снимок и увеличивает лицо Тэхена на весь экран.         — У нас выпал снег, — говорит ему негромко.        Тэхен на фотке улыбается, мол, снег — это круто. Он бы точно пришел в восторг от белых хлопьев, что неторопливо падают с неба, если уж ему ледяной дождь понравился.         — Юнги поскользнулся и упал, когда шел на работу. Потом весь день ворчал. А ещё он стал гораздо спокойней реагировать на Чимина. Наверное, привык. Или ты был прав, когда говорил, что находясь вместе, они светятся одинаковым светом. Может, Юнги все-таки что-то заметил в нем. А может, пьет какое-то сильное успокоительное, о котором я не знаю.        Должно быть, Юнги тяжело с ними: с Чонгуком и его задвигами, с Чимином и его влюбленностью, о которой брат естественно знает — он же не глупый. Но он их еще как-то терпит. Точно без таблеток не обошлось.        Забавно. Когда-то Чонгук посмеялся над тем, как Тэхен разговаривал с кактусом, а теперь сидит, общается с его фоткой, и это даже не кажется странным. Может, его шиза и вправду больше не подлежит восстановлению.         — Я перестал двигать мебель. Перестановка все равно не помогала, а Юнги матерился, так что я бросил эту затею, чтобы не нервировать брата. У него разгон между настроениями маленький, не хочу попадаться под тяжелую руку.        Молчит недолго и добавляет:         — И я убрал кактус с края стола. Теперь он стоит возле компьютера.        Наверное, Тэхен бы сказал…         — Некоторые люди верят, что кактусы поглощают исходящее от компьютеров излучение.        Да, что-то вроде этого. Очень в его духе.        Чонгук кивает фотке:         — Наша бабушка все еще в это верит, — хмыкает. — Но зато Юнги перестанет говорить, что кактус пытается от меня сбежать. Так что пусть стоит там. Чимин перестал постоянно таскать с собой скейт. Может быть просто из-за снега. Ну, по снегу на скейте не очень-то удобно кататься, хотя это же Чимин. Я бы не удивился. Теперь у него новая идея фикс: он хочет научиться кататься на сноуборде. Юнги сказал, что если увидит сноуборд у нас в квартире, то выкинет его вместе с Чимином.         — Юнги может.        Это точно.        Чонгук издает короткий смешок:         — Да. Может, — подтверждает.        В груди неприятно тянет.        Не сдержавшись, он гладит пальцем фотографию. Бодрые нотки исчезают из голоса:         — А еще они стараются не говорить о тебе, чтобы не расстраивать меня. Это, знаешь, раздражает немного. Я понимаю, что они хотят как лучше, и все равно… — он закрывает глаза, прижимая телефон ко лбу, и на выдохе шепчет: — Это все равно не помогает. Потому что с каждым днем я скучаю все сильней.         — Я тоже очень скучал по тебе, Чонгукки.        Это ненормально.        Слышать голос Тэхена со всеми свойственными ему интонациями — ненормально. Это финальная стадия помешательства. Дальше только рубаха с длинными рукавами, завязанными за спиной, и комната с мягкими стенами. Охренительная перспектива на будущее. Чонгук тяжело вздыхает, невесело усмехаясь.        А затем слышит хруст снега совсем рядом и, сдвигая брови, убирает руки с телефоном от лица, чтобы тут же вскочить на ноги.        На дорожке, склонив голову к плечу, прямо напротив него стоит Тэхен. На нем красная дутая куртка и белые дутыши-сапоги, а на голове смешная шапка с помпоном. И его губы растянуты в ласковую улыбку — он ведь почти всегда улыбается.        Оказывается, финальная стадия помешательства не слышать голос Тэхена, а видеть его.        Чонгук сдвигает брови сильнее, отмечая, что у его свихнувшегося разума получилось воссоздать очень похожую копию. Он сам не замечает своих шагов, просто оказывается рядом на расстоянии вытянутой руки и останавливается, всматриваясь в лицо напротив.         — Ты… мой глюк? — сужает глаза, окидывая его недоверчивым взглядом: — По шмоткам получился очень похоже. Странно, что без ковбойской шляпы.        Его глюк тоже осматривает себя сверху вниз:         — О, значит, я опять не угадал с одеждой, — расстраивается. — Думал, в этот раз у меня неплохо получилось.        Видимо, с головой у Чонгука все же совсем беда, если разум играет с ним в такие жестокие игры. Глюк выглядит настоящим Тэхеном. Улыбается еще шире, в глазах — как в первую их встречу — блестит восхищение и… что-то еще. Что-то, от чего за ребрами начинает сладко ныть.        Это жестоко вообще-то — так обманываться.        Чонгук делает еще один крохотный шаг и робко тянется к нему рукой, но в последний момент отдергивает ее. Замирает, боясь прикасаться. Боясь, что не выдержит таких шуточек разума. Он закрывает глаза, считает до десяти, а когда открывает — глюк так и продолжает стоять перед ним.         — Можно… — горло хрипит, будто его сдавили. — Можно мне тебя потрогать?        Удивленно вскидывая брови, Тэхен смотрит на его руку, а потом переводит вопросительный взгляд на лицо:         — Ты не разрешал себя трогать в первую нашу встречу. Но можно я разрешу тебе?        Кожа на его щеке прохладная, но быстро теплеет под чонгуковыми пальцами. Тэхен кладет свою ладонь на его руку, прижимая плотнее, и Чонгук рвано выдыхает, только сейчас осознав, что все это время не дышал. За мгновение сокращая оставшееся между ними расстояние, он сгребает Тэхена в охапку, практически впечатывая в свое тело, и крепко прижимает к себе.         — Это правда ты…        Голос дрожит, кажется, весь мир вокруг дрожит тоже.         — Конечно, я! — смеется Тэхен. — Я ведь только что с тобой разговаривал, Чонгукки.        Чонгук не верит, сжимает его сильнее, словно качество объятий может повлиять на тэхенову настоящесть, тут же отстраняется, продолжая держать за плечи, проверяет: точно он? — и прижимает к себе снова.        Точно он.        Здесь.        С ним.        Вспоминает, что Тэхена вообще-то тут быть не должно — он же исчез на его глазах в парке несколько месяцев назад.         — Как ты здесь?.. — от переполняющей радости, часть вопроса так и не озвучивается, но Тэхен и так понимает, что он хочет спросить.         — Когда я покинул Землю, я увидел, что свечусь твоим светом, Чонгукки. И где бы я потом ни был, у меня было странное чувство вот здесь, — Тэхен прижимает ладонь к своей груди. — Ты сказал это сердце. Это было странно, потому что находясь на других планетах, у меня не было такой формы, как на Земле, а значит не могло быть и сердца. Но оно было! Честно! Грело меня. Иногда так сильно, что мне казалось — я горю. Будто внутри живет огонь, как тот, что у тебя на кухне, который ты не разрешал мне трогать. И гореть начинало, стоило мне подумать о тебе. А думал я о тебе часто, — честно признается и пожимает плечами: — Ну, как часто? Всегда. Я желал тебе спокойной ночи, хотя больше не ложился спать, и мне все время хотелось обнять тебя, чтобы почувствовать твое тепло. И мне понравилось с тобой целоваться, — он застенчиво улыбается. — И заниматься тем, что делали мужчина и женщина на видео… Это ведь называется заниматься любовью, верно? Так вот: я понял, что не хочу, чтобы ты занимался любовью как на видео с кем-то, кроме меня. Ты же не занимался? — уточняет обеспокоенно.        Господи-Боже…        Тэхен и его прямолинейность. Он совсем не изменился.        Вопрос действительно внезапный. Чонгук ожидал чего угодно, но только не того, что Тэхен будет его… ревновать? Или что это сейчас было?..        Он настолько теряется, что просто заторможенно качает головой.         — Хорошо, — радостно кивает Тэхен, повторяя еще раз: — Хорошо.        Кровь приливает к коже, и Чонгук, смущенно потирая шею ладонью, не может удержаться от смешка, видя заметное облегчение на его лице.         — А ты… — он набирается смелости и все-таки заканчивает вопрос: — Ты к нам на десять дней?        «Пожалуйста, пожалуйста, не говори, что исчезнешь завтра».         — Ммм… Вообще-то, нет, — Тэхен машет головой, опуская взгляд вниз. — Я не хочу больше смотреть другие планеты. И мне не важно, сколько их еще во вселенной. Мир такой необъятный и в нем так много всего, — он закусывает губу и возвращает взгляд к его глазам, заканчивая тише: — А мне от этого мира нужен только ты.        Вдох теряется. Чонгук просто забывает, что надо дышать. Замирает вместе с «необъятным миром», который зависает заглючившей картинкой на заднем фоне. Это какая-то суперспособность Тэхена: кроме него все остальное становится неважным, теряет свой смысл, исчезает в пространстве и времени.         — Можно мне остаться здесь? На Земле? — спрашивает Тэхен. — Можно мне остаться с тобой?        Легкие жжет.        Такого не бывает, наверное. Только в глупых сказках или кино. Или в сопливых рассказах, которые, как утверждают знающие люди, пишут девочки-школьницы. Но даже если это так — Чонгуку плевать. Он готов быть героем сопливого рассказа, если это гарантирует счастливый финал.        Если в конце этого рассказа его Чужой (самый родной), прилетевший откуда-то из космоса, остается с ним.        Выпуская затаенное дыхание, Чонгук сглатывает ком в горле и прижимается к его лбу своим. В глазах печет, он прикрывает веки и находит в себе силы лишь слабо кивнуть. А потом еще несколько раз, увереннее.         — Да, — шмыгает носом и говорит то, что должен был сказать еще в их десятый день, то, что должен был сказать, наверное, еще когда они сидели на подоконнике, или когда он нашел Тэхена возле фонтана в торговом центре. Он говорит то, что должен был сказать ему давно: — Останься со мной.        Тэхен улыбается — он ведь почти всегда улыбается — тянет его за шею на себя. Губы у него горячие и мягкие, руки Чонгука — жадные, а взгляды прохожих — шокированные.        Идеальное сочетание.        Теперь всё, наконец-то, на своих местах.