Моя цель

Попову опять снится работа. Ему снится несчастный Карсунцев с простреленной головой и его жена, которая нежно прижимает к себе ещё тёплое тело. Снится, как она кричит и рыдает, судорожно пытаясь понять, за что же. Арсений и сам, да будь он проклят, не знает, за что. Картинка покрывается какой-то рябью, и он видит своего отца, баюкающего на руках чьё-то худое тело. У мужчины на лице такая невозможная гримаса боли, что Арсений пытается закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Но, кажется, он оказывается в кадрах фильма «Заводной апельсин»*, не имея сил отвести взгляд: его удерживают специальным механизмом и закапывают глаза, чтобы они не сохли. Попов смотрит на отца, а потом понимает, что мужчина прижимает к груди его… мать. У Арса сердце стучит в глотке, когда он видит окровавленное женское лицо, окровавленные мужские руки и слышит крики людей. Потом Арсения затягивает в воронку из лиц и фигур, пропитанную металлическим запахом крови, и выплёвывает опять около того же бизнес-центра. Только теперь на коленях он, а за голову держит Антона, что улыбается ему — так широко, так неестественно, что Арса переебывает, потому что улыбка — это последнее, что подарил ему Шаст, прежде чем получить контрольный в голову. Он прижимает к груди неожиданно тяжёлое тело, стискивает его до боли в собственных суставах, словно через объятие сможет вернуть к жизни друга. Попов снова бессилен перед лицом обстоятельств и хочет кричать. До него сквозь толщу воды — голос, что шепчет: «Арс, Арс, Арс», и брюнет видит, что шепчет это Антон своими бескровными губами, каким-то образом умудряясь сохранять эту противоестественную улыбку. Он резко открывает глаза и видит в паре сантиметров лицо Шастуна, держащего его за плечи. В зелёных глазах плещется неподдельный ужас, словно Попов при нем же сожрал Иру целиком, и парень то и дело кусает губы. Арсений пытается сфокусироваться хотя бы на чем-то, тяжело дыша, судорожно пытаясь восстановить дыхание и успокоить сердцебиение. Антон чувствует, что тело под его пальцами ходит ходуном, от чего даже жалость какая-то пробивает. Он опускается рядом на кровать, не сводя пристального взгляда с покрытого испариной лица Арса. — Ты чего? — негромко, озабоченно спрашивает он. — Кошмар, — коротко выдавливает Арсений, облизывая пересохшие губы. Он сидит, обнимая себя руками и жмурясь так сильно, словно хочет этот кошмар перед глазами из себя выдавить, выжечь. — Жесть, — отзывается Антон и, не находя больше уместных слов, слегка поглаживает Арсения по плечу, чувствуя, как под его ладонью напряжены мышцы. Он так неуклюж в своих попытках поддержать, что даже стыдно. Это не как с Ирой: назовёшь «маленькой», на колени посадишь — и все, спокойная. Арсений не выходит из состояния, похожего на транс, и Антон совсем теряется, стараясь хоть как-то вернуть человека напротив к реальности. — Расскажешь, что там было? — не убирая руку с плеча. Арс мотает головой отрицательно и наконец-то открывает глаза. Взгляд в них до того несчастный, что хоть на стенку лезь. Словно где-то в приморском городе неожиданно выпал снег, растворяясь в соленых морских волнах, остужая воду и закрывая только начавшийся купальный сезон. Антона переебывает от его тяжёлого взгляда, и он тихо, сам не зная, какого черта, выдаёт: — Ну иди, обниму… «Нашёл себе, блять, Иру», — орет внутренний голос на него. Арсений грустно улыбается и мотает головой: — Все в порядке. Пошли разберём дом? А потом шашлыки? И пиво? После такого стрема во сне будет неплохо прибухнуть. Антон выдавливает улыбку, в очередной раз осознавая, какой Арсений до невозможности скрытный. У Арса все ещё печёт плечо в том месте, где его касалась ладонь Шастуна.

***

Уборка в доме возвращает былую бодрость духа, особенно когда Антон обнаруживает себя загнутым раком и намывающим полы в кухне, пока Арсений наблюдает за ним, жуя бутерброд. Нахуя он вообще моет полы? Он и дома-то доверял это только своему самому верному другу — роботу-пылесосу Аркадию Николаевичу. — Арс, а хуль ты сидишь? — пыхтит Антон. — Я только что вымыл три другие комнаты и считаю своим долгом отдохнуть и просто понаблюдать за страданиями других. — А чего ж тогда такой грустный? — Бутерброд невкусный, — отзывается Арс с ухмылкой, оглядывая оный с копчёной колбаской. — От ты шутник, конечно, — ворчит Шаст. — Мне после таких выходных нужен будет курс массажа. — Ну вот поной ещё мне тут, — отвечает Попов, залезая на стол, проходясь по нему и спрыгивая аки мужик-кот прямо около входной двери. — Пойду мангал подготовлю, вечереет. Антон проникается особой симпатией к Аркадию Николаевичу. Перемыв всю кухню, парень босиком выползает на поляну за домом, где суетится Арсений, раздетый по пояс. У него на спине оказывается шрам. Небольшой, ровно под лопаткой, как будто от вырванного крыла. Антон улыбается своей глупой метафоре и мотает головой. Он наблюдает за мужчиной с небольшого расстояния. У Арсения накачанная спина и рельефные мышцы, перекатывающиеся от его движений, а ещё — россыпь веснушек, что как… звёздочки? Солнце перевалило зенит, становясь более ласковым, и Шаст впитывает его в себя каждой клеточкой, буквально фотосинтезируя на солнце. В воздухе пахнет пылью, свежей зеленью и костром. До слуха доносится шум листвы и щебетание птиц. Люди так редко бывают в гармонии с природой, что такие выезды «в деревню, в глушь» просто необходимы. Они перезагружают, обновляют, заряжают. До слуха Антона доносится: — Ты сегодня Олегом стала, потому что в Банког летала. Ну, а я был в Кыргызстане, воровал изюм, на «Авито» продавал. Шастун ржёт в голос: — Попов, серьезно, ты запомнил? Арсений оборачивается и выглядит даже немного растерянными, извиняюще улыбаясь. Но мужчина быстро садится на своего коня и начинает: — О, Антон! Подготовь шампуры и мясо! — Сука-а-а, затрахал своими поручениями! Но Антон послушно возвращается домой, находит все необходимое и принимается за приготовления, потому что брюнет и так занимается мангалом. Когда парень возвращается, Попов смешно размахивает газеткой над углями, поддерживая жар. Шастун гордо вручает ему свои плоды творчества, на что Арс цокает языком: — У нас половина сгорит сразу, а вторая половина никогда не прожарится. Ты по какому принципу куски резал? — Маленькие — тебе, большие — мне, — гордо отвечает Антон. Арсений тяжело вздыхает и машет головой. Позже они сидят на крыльце дома, наблюдая за медленно дотлевающими углями мангала. Мужчины перепачканы шашлыком и кетчупом, а неуклюжий Шастун в состоянии лёгкого алкогольного опьянения готов в любую секунду проткнуть кого-то из них шампуром. Арсений отпивает ещё немного пива из бутылки и смотрит на ещё тонкие очертания месяца, что проявляются в вечернем небе. Вечернее небо — особенное, у него есть тот удивительный час, когда оно становится неожиданно белым. У Арсения столько воспоминаний детства и юности связано с небосводом: раньше он бывал на даче каждое лето… и это была целая эпоха для него. И небо — это небо — всегда одно. Именно в этот час. Как в детстве. Когда бабушка была жива… когда из радостей — только приезд родителей на выходные. Тогда он не знал, во что превратится его жизнь. И в мире все было просто: скрипучее крыльцо, маленький он и это бесконечное небо. Антон наблюдает за точёным профилем Арсения, сидящего напротив. Ему вдруг хочется просто спросить, о чем думает Попов. Вместо этого организм, накаченный алкоголем, заставляет глаза фокусироваться лишь на профиле с греческим носом, родинках на щеках и растрепанных волосах. И он, загипнотизированный этой странной красотой, даже взгляд оторвать не может.

***

Арсений, оказывается, умеет готовить. Об этом Шастун узнаёт на следующее утро, когда просыпается с головной болью. Во рту сухо, но с занимательным послевкусием кошачьей ссанины. Парень морщится, потирая лицо. От пива вообще бывает похмелье? Шастун буквально сваливается со второго этажа, проходит в кухню и грузно плюхается на стул, ойкая, сам не зная, от чего: то ли задница болит, то ли голова. Нет, ну где голова, а где жопа, скажете вы, и будете правы. Тем не менее Антону сейчас тяжко, поэтому, надеемся на ваше понимание. — Проснулся, — спокойно замечает Арсений. — Угу, башка болит, — хмуро отвечает Антон. — Дай попить. Сцена напоминает «разбор полётов» у женатой парочки, когда муж пришел пьяный ночью домой и завалился спать прямо в ботинках. Арсений молча протягивает ему воду. — Че молчишь как рыба? — Шаст жадно пьёт живительную влагу и обливается, но ему глубоко пофиг на такие мелочи. Арсений мотает головой и вновь возвращается к готовке. Он проснулся часа три назад от очередного путанного кошмара, поэтому настроение было дурное. — Ты выглядишь так, как будто тебе вчера не дали, — неожиданно заявляет Антон и видит, как у мужчины под футболкой напрягается спина. — Ну почему же? Дали, — спокойно, но так изящно саркастично, что у Антона уши вянут, отвечает Попов, — ты. Он даже немного веселеет от этих тупых шуток, которые по своей сути даже мерзкие в коллективе гетеросексуальных парней. Однако с Антоном Арс слишком часто расслабляется и позволяет рваться наружу своему прошлому, тому загнанному актеру, который хочет совсем другой жизни. И Арсений корит себя за это. Потому что нельзя. — Не помнишь что ли? А твоя болящая филейная часть все помнит, — серьезно продолжает он. — Нефиг было столько пить. Перешёл с пива на коньяк, разошёлся… — Арс, ну прекращай, — тянет Антон, краснея. Он уже чувствует, как от волнения начинают увлажняться ладони. — Вчера ты был более сговорчивым, — издевается брюнет. Он выкладывает яичницу на тарелку и режет к ней помидоры. — Арс… — Шучу я, ешь давай. Он ставит перед Антоном тарелку, передаёт чашку с крепким сладким чёрным чаем и выходит из дома чтобы продышаться. «Заигрываешься, Попов, заигрываешься», — корит себя мужчина, медленно направляясь к реке. Иногда он перегибает палку и надеется в эти секунды только на одно: что Антон не заметит, не поймёт, воспримет все в шутку. Арсений носит в своём сердце это уже не день, не два, не три. Даже не год. Исчисление пошло уже на годы. И эта бесконечная недосказанность, необходимость сдерживать себя и молчать, молчать, молчать — сводят с ума. Нет ужаснее состояния, чем то, когда ты вынужден скрывать свои настоящие эмоции в попытках сохранить все заработанное непосильным трудом в этой жизни. Арсений точно знает лишь одно: он не имеет права втягивать в это Антона ещё сильнее. Он бережет парня как может — от лишних глаз, от неудачных стечений обстоятельств и от самого себя. Будь у него простая, понятная жизнь… Джентельмен-Арсений сделал бы первый шаг, он бы рискнул, давно принимая свою бисексуальность. Он бы сделал хотя бы что-то. Но подвергать Антона таким рискам сейчас — никогда и ни за что! Арсению иногда хочется как маленькой глупенькой девочке взять и нафантазировать всего невообразимого. Например, как Шастун бросает свою девушку, чтобы кинуться в объятия Попова и остаться с ним навсегда. По факту же Арс понимает: Антон уже в том возрасте, когда пора заводить семью. И рано или поздно парень сделает ей предложение. Просто потому что никогда не будет лишён простых семейных радостей. Попов же, сделай он шаг вправо, сразу обречёт парня на расстрел — и дай бог, если только образно выражаясь. Арсений не может лишить Антона простой, счастливой жизни. Он и так бесконечно косячит.

***

Остаток дня проходит спокойно: зеленоглазый на отходняках достаточно смирный, голубоглазый — берет себя в руки. Они проводят большую часть времени около реки, где Арсений фоткает Антона для отчётности, чтобы «звезда «ТНТ» могла потом поделиться с подписчиками своими выходными. Более того, эти фотки не из одной локации с Кузнецовой разожгут интерес у фанатов, а это то, что надо. Шастун тоже фоткает Попова, и мужчина так ахуенно получается на каждой блядской фотографии, что Шасту становится плохо. Он слёзно уговаривает Арса выложить хотя бы одно фото, на что мужчина ноет, что не любит фоткаться. На том и решают (хотя русоволосый просто не хочет лезть на рожон). Они расстилают пледы на песчаном берегу, один втыкает в игрушку на телефоне, то и дело гримасничая и высовывая от напряжения язык, второй — читает книгу, иногда шмыгая носом. Умиротворение невозможное. Вечером же Антон, изъебнувшись невероятным крюком и поймав Интернет в своей кровати на втором этаже, как бы между делом спрашивает опять читающего в своей постели Арсения: — Арс, слушай, а откуда у нас ебанный коньяк? — Я себе купил, но вчера хорошо пошёл к нашим посиделкам, — мужчина даже от книги не отрывается, говоря размеренным и тихим голосом. — И… я точно не буянил? — Нет, Антон, это была просто моя глупая шутка, — отзывается Арсений, краем глаза замечая облегчение на лице парня. — Дурацкие у тебя шутки, братан, — и Антон кидает в него подушку, стараясь незаметно вытереть об себя вспотевшие ладони. «Дурацкие мысли тут у тебя, Антон», — шепчет зеленоглазому его бессовестная совесть.

***

Парни сидят у берега реки, внимательно смотря на бурный поток воды. Она чистая, видно песчаное дно с мелкими камешками. Солнечные зайчики пляшут на дне, прыгают по лицам и растворяются в жарком весеннем воздухе. Арсений лежит на спине, спрятав от солнечного света глаза за очками и довольно жмурясь под тёплыми лучами. Антон лежит на животе, подставив широкую спину солнцу. Парень задремал, и Арс бессовестно разглядывал его. Волосы Шаста растрёпаны, так как он даже не пытается толком расчесываться, в русых прядях путаются лучи солнца, заставляя их отливать в рыжину. Лицо у Антона расслабленное, спокойное. Арсений очерчивает взглядом пухлые, немного обветренные губы, легкую щетину на волевом подбородке, солнечные морщинки в уголках глаз, подрагивающие золотистые ресницы и родинку на кончике носа. Он цепляется за каждую чёрточку и напитывается ей, стараясь как можно сильнее отпечатать увиденное в мозгу. Весь образ Шаста такой светлый, такой мягкий, что у брюнета одна ассоциация в голове с этим солнечным парнем: ангел. Мужчина боится запачкать своей грешной душой этого светлого человека, боится потерять его раз и навсегда. Но только в нем видит шанс на минимальное очищение, на спасение. Такой призрачный, что не уцепиться. Если бы Арсений обращался в службу спасения, то ему бы помог только один сотрудник, что мирно спит сейчас под лучами солнца и не знает ничего о том, кем является для одного грешника. Попов-то знает, что ангелы не матерятся, не курят сигареты и не глушат пиво. А ещё Арсений знает: на его фоне почти все — ангелы. Антон — особенно.