Моя цель

Матвиенко ещё пару минут озадаченно смотрит на телефон, экран которого уже погас и скрыл последствия недавнего диалога. Ему с трудом удаётся верить своим ушам: когда утром раздался звонок от Арсения, армянин ждал чего угодно. Ждал, что наступил конец света, что война, что Попов сошёл с ума… хотя, подождите, последнее звучит как раз очень похоже на правду. Никакой другой причины Серёга найти не может: объяснения сложившимся обстоятельствам пока не существует в природе. И он бы с лёгкостью поверил, что всё приснилось, что вызвано воспалённым мозгом, уставшим от съёмок, но… следом, как контрольный выстрел в этот самый мозг, приходит смс-сообщение от Арса, в котором коротко написан адрес. Адрес квартиры Попова. В которой Матвиенко не был ни разу с момента покупки, дом (даже издалека) не видел. А ведь там живёт его лучший друг. Армянин трёт глаза, не веря им же, а потом растирает переносицу пальцами. Телефон всё так же услужливо подмигивает сообщением, но оно никуда не исчезает и, видимо, никуда не денется и в дальнейшем: действительно адрес. Действительно Арса. Действительно новоселье после двух лет жизни в квартире. Остановите Землю. У Матвиеныча внутри вспыхивает слабая надежда: может, Арс понял, что нет смысла биться за все деньги мира и истощать себя, а стоит всё же попытаться иногда отдыхать? Или?.. да господи, это же Арс, его никогда не прочитаешь как раскрытую книгу! Скорее он как книга из «Гарри Поттера» — кусается и бесится, если пытаешься её открыть.* Все, правда, забывают, что её надо было просто погладить. Потом Арсений звонит Шасту и говорит с ним быстро и сбивчиво, словно стесняется. На самом деле (Попов уверяет себя) он просто волнуется, потому что это лишь отчасти план. В большей степени Арс просто пытается словно бы дожить отведённое, наглотаться разноцветных таблеток жизни, а уже потом, перебрав с дозировкой, сгинуть. Он просто хочет собрать их всех — людей, так и не успевших стать ему семьёй — рядом. Шастун радостно соглашается и говорит, что передаст приглашение Диме и Ире. Кстати об Ире. После ночи у Арсения, Антон, которому приходилось ютиться на диване и часто просыпаться, ведь сон алкоголика краток и быстр, едет домой на метро. К слову, происходило данное мероприятие впервые за долгое время, поэтому, парень передвигается в подземке, глупо глазея на все развязки и новёхонькие поезда, удивляясь тому, как быстро меняется Москва, расширяется непонятно куда и старается вместить в себя всё больше людей. Потом Антон покупает цветы, пусть не идеальный букет, созданный лично под его задумку, событие и характер девушки, но всё же — огромный и красивый, непонятно даже из чего. Кажется, пионов. А, может, роз? Пофиг. Этот «веник» неожиданно напоминает парню про его студенчество и попытки понравиться Ире: ему тогда тоже приходилось покупать цветы в палатке, стараясь выгадать по цене и при этом не разочаровать девушку скромным букетом. Думала ли тогда Кузнецова, что однажды Шастун сможет позволить себе купить для неё целую цветочную палатку? Только исправит ли эта палатка хоть что-то? Шаст, с букетом наперевес, поднимается на этаж, стоит перед дверью, пялясь себе под ноги, а потом всё же лезет за ключами в карман. Внутри погано скребут кошки, явно напутавшие, душа это или лоток, и Антон нервно сглатывает, поворачивая ключ в замочной скважине. Знаете, бывает такое чувство, когда тебя охватывают невидимая паника и предчувствие чего-то неизбежно-ужасного и ты даже причин этого состояния понять не в силах? Вот именно это мозгодробящее чувство заполняет Шастуна. Будто… он сейчас откроет дверь, а Ира бросится на него с ножом и заколет до смерти. Антон даже хихикает. Какой только бред не придёт в голову после ночи с коньяком и… Арсом. В квартире тихо, и парень всячески старается не шуметь, думая, что Ира спит, но, выныривая из прихожей, замечает девушку на кухне. Кузнецова сидит, сгорбившись на барном стуле, и Шастуну кажется, что она совсем крошечная, придавленная весом их вчерашней ссоры и раздавленная лично его, Антона, реакцией. Ира пьёт кофе, сваренный в турке, и каким-то совершенно невидящим взглядом пялится в глянец стола, на котором, помимо почти инстаграмного набора «чашка, круассан, цветы», гордо стоит открытая бутылка вина. Алкоголя в ней уже осталось на самом дне, и Шаст понимает: не он один бурно провёл сегодняшнюю ночь. Кузнецова словно не слышит его шагов и шуршания обёртки цветов, Антон подходит сзади и осторожно кладёт руку ей на плечо, девушка вздрагивает и оборачивается. Шастун тонет в её больших заплаканных глазах. Ира — с отчаянной безысходностью — прижимается к нему, прячет лицо в толстовке и так болезненно цепляется, что парню щемит что-то внутри. Он ищет слова, но не может их найти. — Ир, я… прости, — выдаёт, наконец, Шастун, тяжело выдыхая и сильнее сжимая её в объятиях, а слова находят себя сами. — Я виноват, что накричал на тебя, просто… мы только встали на ноги, пришла известность, а беременность… как ты будешь с нашим графиком в положении? Это надо… заранее. Мы не можем себе позволить спонтанно завести ребёнка: нужно всё обсудить и подготовить почву. В тот момент я испугался ответственности, спонтанности и, как представил, что менять придётся всё, я… сорвался. Прости меня, пожалуйста. Антон выдаёт тираду как можно скорее, слова — раскалённые, полные чистого раскаяния — вырываются из него, он сбивается и даже пару раз понижает голос до хриплого шёпота. Ему кажется, что он так много пытается объяснить Ире в этот момент, что на самом-то деле ничего не доносит до неё. Кузнецова смотрит на него — заплаканная, ломающая губы в болезненной улыбке, и говорит тихо: — И ты меня прости… я… — она замолкает, кусая нижнюю губу, словно пытается понять, хочет ли добавить что-то ещё, потом машет головой — я виновата: это была плохая шутка. Антон улыбается — мягко, нежно, гладит Иру по спутанным прядям волос и целует в макушку. Она принимает цветы. Впервые за долгое время в квартире тихое семейное утро, и Антон даже не замечает, что в раковине стоят два бокала из-под вина. Поэтому после звонка Арсения Шаст без труда зовёт Иру с ним на квартиру к почти-коллеге по сцене, а потом звонит и Позову, сидящему с Тео буквально на голове. Дима тоже соглашается, уже жалея остающуюся с детьми Катю. Арсений звонит Оксане — с ней получается говорить просто, Фролова смешно зависает от его предложения, а потом радостно пищит в трубку — и сам Арс в глупой улыбке, ощущая непонятную, почти разрушающую жизнь внутри себя. В нём — желание ощутить дух веселья в своей пустой, серой квартире. Чтобы разбросали конфетти и залили вином ковёр, чтобы кто-то уснул в его же кровати: как в юности, в театральном, солнечном прошлом. Попов договаривается, что Окс позвонит и Шеминову, потому что… куда без креативного продюсера? В конце концов, Стас однажды заметил Арсения и пригласил участвовать в проекте, а уж всё остальное, можно считать, вина самого Арсения. Собираются в пятницу, освободив себя от всевозможных дел, договорившись, что каждый принесёт по любимому напитку и блюду, а пиццу, роллы и прочую модную ерунду закажет сам владелец квартиры. У Арса даже чат появляется — «Новоселье», и каждый раз, когда туда приходит новое сообщение, у него больно сжимается пронизанное незнакомой радостью сердце. Попов приводит квартиру в идеальное состояние, убирает все подозрительные детали, оформляет доставку и в сотый раз нервно пробегается взглядом по дому, который ещё ни разу не вмещал в себя столько людей разом и, более того, не был местом вечеринки. Арсений бормочет под нос: «Ну что же, легенда, что я сближаюсь с Антоном посредством знакомства в большой компании и втираюсь к нему ему в доверие, придумана, а это повод… устроить вечеринку!» По мановению волшебной палочки или знаком высших сил (чёрт их разберёт) в дверь позвонили, и Попов готовится встречать первых гостей. В дверях стоит Матвиенко собственной персоной, гордо обнимаясь с бутылкой армянского (конечно же!) вина «Зора Ераз». Арс жмёт другу руку, вдруг Серёга прижимает высокую фигуру Попова к себе и заключает его в свои крепкие объятия. Арсений охает сдавленно, улыбается. Так… по-настоящему. Он ведь почти забыл, что у него есть Матвиеныч. Последний тем временем цокает, оглядывая «хоромы» Арса, и выдаёт: — Слу-у-ушай, а ты не хочешь обменять квартиру на дачный дом? Мы планируем скоро строить, — Серёга улыбается искренне, смеётся, — ладно, шучу: я бы такую не обменял ни на что! Арсений смеётся в ответ, и на душе — хорошо. Следом приходит Позов, который, в отличие от Серёги, приносит не только алкоголь, но и приготовленные Катей различные блюда. Матвиенко шутит, что из них троих сразу видно женатого, семейного человека, и Дима смущённо улыбается, признавая этот очевидный факт. Позов — достаточно далёкий от Арсения и всегда неизвестно чем чувствующий исходящий от него поток мощи и опасности — сегодня всячески старается гнать от себя дурные мысли. Они даже начинают вспоминать, как всё начиналось много (?) лет назад, когда они — ещё зелёные, ещё не знающие, кем станут для многих и как вдохновят десятки других творческих коллективов — начинали свой путь, наверное, к звёздам. Арсения жжёт в горле тоска, потому что он-то к этим звёздам так и не попал, но мужчина гонит от себя эти мысли: хотя бы сегодня, пожалуйста, проживи этот день без боли. Вино уже открыто, как и какой-то Позовский коньяк, мужчины нещадно мешают разные виды алкоголя, как школьники на выпускном, Арс же заявляет, что у него шикарный туалет: блевать в нём — одно удовольствие, и под подвыпивший гогот раздаётся очередной звонок в дверь, приносящий в квартиру Оксану и Стаса. Суркова виснет на Арсе, смешно морщит нос и выдаёт: — Фу, от тебя уже чем-то воняет, — и бьёт его кулаком по спине. Мужчина, не выпуская Оксану из объятий, протягивает руку Стасу и крепко жмёт её, стреляя глазами девушке и закатывая их, мол: «Вот пристала!» — Принцесса, для тебя всё равно уже есть вино от Матвиенко, чтобы ты могла насладиться этим томным вечером, — отзывается мужчина, на что Окс выдаёт: — А я принесла салаты, они у Стаса вместе с какими-то Дариниными изысками. О! И шампанское! Они наконец-то расцепляют объятия, и Арс на мгновение думает: «Как жаль, что я не полюбил тебя. Сейчас было бы гораздо проще». Как назло, раздаётся звонок в дверь, и в комнате что-то с грохотом падает под общий хохот. Арсений открывает дверь, быстро жмёт Антону руку, целует подставленную щёку его девушки и бежит в комнату, предотвращать возможный конец света, хотя оттуда уже слышатся какая-то современная попса и шум начинающегося веселья. Арсений лишь краем уха слышит женское шипение в адрес Шаста: — И зачем мы сюда приехали? Шастуну же бежать с подводной лодки некуда, поэтому он вынужден принимать весь удар Ириного недовольства на себя, пытаясь урезонить её, смягчить неожиданно плохое настроение: — Ир, это же Арс, он мой друг, — бормочет Шаст, внимательно разглядывая шнурки на кроссовках, которые пытается развязать. — Но он не часть нашей команды, — язвительно отзывается Ира, оглядывая себя в зеркало и поправляя высокий хвост, а потом она аккуратно подтирает наманикюренным пальцем уголок губ, где растеклась помада, делая её образ не слишком идеальным. — Он сделал для нас очень много, и его уход стал большой потерей для коллектива, ты просто не застала то время, — Антон расчёсывает чёлку пальцами и пытается не встречаться глазами с отражением девичьих глаз. — Если ушёл, значит не так уж были вы ему и нужны, — отвечает она, а потом переключается. — Где тут ванная? Мне нужно помыть руки. — Прямо по коридору, — раздаётся за спиной девушки холодный голос Арсения, она дёргается, не веря своим ушам, оборачивается, кивает скомкано, краснея пятнами, и мгновенно исчезает в указанном направлении. Арс, успевший за мгновение в комнате убедиться, что с таким грохотом просто выпал из сумки Стаса кальян (господи, ещё и кальян припёрли!), тихо вынырнул в коридор, надеясь проводить гостей до злосчастной ванной, но замер в полумраке, слушая занимательный диалог влюблённой парочки. Девушка Антона лишь одной по незнанию брошенной фразой зацепила Попова за живое так сильно, что он невольно ощутил себя рыбой, попавшейся на крючок, который со всей силы тянут из воды на сушу. Даже на губах привкус крови, словно острый металл пронзает его на самом деле. Хотя, впрочем, это он сам до такой степени вцепился в губу зубами. Антон — прямо в глаза: — Ты всё слышал? Арсений — не видя смысла врать и скрывать, утопая в зелени чужих глаз: — Да. Ответ оседает на плечах Шастуна, он сжимается и выдаёт отчаянно-забитое: — Прости Иру, она не со зла. Сам знаешь, я тебе рассказывал, время у неё такое, наверное, она какая-то… не та. — Ничего страшного, — мужчина улыбается, и получается даже искренне, наверное, помогает алкоголь в крови, — это её позиция, она имеет право на жизнь. Шаст улыбается измученно, и Арс впервые замечает, каким усталым выглядит парень: осунулся, появились синяки под глазами, и нет ни одной предпринятой попытки к тому, чтобы побриться. Они вдруг оба — отрезанные от шума веселья, от гостей и пьянки, вдруг два уставших человека, каждый из которых со своей личной болью, ищущий хоть какой-то поддержки, но бесконечно находящий лишь непонимание и осуждение в чужих глазах. — Я так заебался, — негромко отзывается Шастун, посылая эту информацию не Арсению, а сразу во вселенную, куда-то в мир, надеясь, что его услышат, — нас хватило на пару дней, а теперь опять началось. Арсений не знает, что делать, лишь ловит себя на мысли, что уже слишком долго они с Антоном отсутствуют на празднике жизни, что их могут начать искать, что… всё это глупое, мечущееся в голове, меркнет в тот момент, когда Шаст подходит совсем близко, так, что Попов (либо сходит с ума, либо действительно) чувствует запах табака, исходящий от Шаста. Парень скользит по лицу Арса взглядом, зажмуривается и тихо так выдаёт: — Я так устал, Арс… Арсений — руку на плечо Антону, тянется и сбито ведёт от ключицы, вдоль плеча и предплечья, замирает, касаясь кончиками пальцев браслетов Шаста, путаясь в них. Антон выдыхает и мотает головой, потом облизывает губы и тихо говорит: — Ладно, мы приехали сюда повеселиться, поэтому, время… — Устроить вечеринку, — хмыкает Арсений, и они расцепляют это касание, хватают сумки с продуктами и алкоголем и врываются в комнату под ободрительные возгласы. Дальше всё идёт намного лучше. Когда все усаживаются на полу в гостиной, раскуривают кальян и, передавая друг другу коробки с пиццей и бутылки алкоголя, шутят и поют песни, действительно удаётся прочувствовать праздник (и только брезгливый Арсений сидит со своим коктейлем «я намешал, не знаю что», залитым в отдельный бокал). Девочки (Арс не может называть их иначе, потому что, чёрт возьми, им всем словно на десять лет меньше в этот вечер) подпевают каждому новому треку, а потом Оксана с Ирой и вовсе начинают подвывать наперебой орущему из переносной колонки:

Девочка, танцуй, всё пройдёт так скоро Разгоняй тоску — он того не стоит Девочка, кружи, в танце с этой болью Выжигая чувства крепким алкоголем**

Парни качают головами и смиренно ждут окончания этого женского караоке с импровизированным микрофоном в виде горлышка бутылки. Арсению — несмотря на шум — тепло и хорошо. Под одним боком сидит Матвиенко, под другим — Шастун, и тепло его тела так особенно греет Попова, что без сомнения: чудесно. Наконец, концерт женщин с разбитыми сердцами (одна замужем, другая — тут со своим же парнем) заканчивается, музыку приглушает Матвиеныч и, как полагается настоящему армянскому мужчине, выдаёт гордое: — Тост! Все одобрительно улюлюкают, с места подрывается Дима, хватая со стола заранее приготовленные хозяином квартиры чистые бокалы. Разливают — кому что, без особого разбора, понижают или повышают градус, и Серёга, гордо выпятив грудь, начинает: — Друзья, коллеги! Я хотел бы поднять этот бокал за владельца квартиры, который наконец-то решился нас всех собрать. — Мужчина поворачивается к Арсу, смотрит едва ли не в глаза. — Арс, нам тебя очень не хватает. Мы все чувствуем твоё отсутствие. Я надеюсь, ты счастлив в том деле, которое у тебя сейчас. Но, друг, если решишь вернуться, я… наверное, это будет самый счастливый день в моей жизни. Да и не только в моей. За Арса! Тянется нестройное, сбивчивое «За Арса!» и слышится звон бокалов. Попова ласкает изнутри каждое слово, он улыбается и остро ощущает, как щиплет в носу, кусает нижнюю губу, закрывая лицо ладонью. В секунду целый враждебный мир вдруг улыбается ему и показывает: «Смотри, тебя любят». Они пьют, вновь болтают, градус в крови, как и музыка, стремительно растёт, и Антон ловит взглядом бутылку в руках Серёги, у которой этикетка с интересным названием «Зора Ераз». Он какое-то время смотрит на название, и мозг начинает что-то терзать, резать, как осколок стекла, только парень понять не может, силится ухватить мысль, которая неприятно саднит черепушку, но не выходит — алкоголь разбрасывает мысли с лёгкостью, не давая за них уцепиться. Девушка Антона, едва ли не спящая на его плече, завернувшись в мужские объятия, слабо мажет поцелуем его щетинистый подбородок, ловит взгляд, немного мутный, устремлённый на сжимаемую Матвиенко бутылку вина, и замирает. Она пьяненько подрывается с места, путаясь в длинных конечностях Антона, и бросается к Серёге, принимая из его рук бутылку, лепеча: «Ой, тут совсем на донышке», — и начинает хлебать кислое сухое вино прямо из горла. Арсений, наблюдающий за этой картиной, замирает почти шокировано, когда видит, как девушка всё это проворачивает. Выглядит как замывание следов чего-то нехорошего… Кузнецова тем временем, сжимая пустую бутылку в руке, облизывает губы и спрашивает Попова: — Где у тебя мусорка? — Я выброшу, давай, — мужчина принимает из её рук тару, встаёт, наблюдая, как девушку ведёт, и исчезает на кухне. Через пару секунд в приглушённой тишине раздаётся шлёпание босых ног по мраморной плитке, и Арс оборачивается на звук. За его спиной, привалившись к косяку, стоит Шаст: — Ты выбросил? — Что? — непонимающе переспрашивает Арсений, полностью разворачиваясь к нему. — Бутылку, — цокает языком Антон. Арсений показывает «трофей», непонимающе изгибая бровь. — Я где-то видел это вино… — задумчиво тянет Шаст, — впрочем, всё равно. Пошли покурим? Они выходят на балкон, Шастун прикуривает, Арсений не отказывается от сигареты и тоже затягивается, и у него есть пара минут тишины. Я начал слишком часто курить. У Попова в голове мысли грязные, как лёгкие курильщика со стажем: просмоленные, противные, пугающие. Антон его — переполнил, пустил по венам себя самого, подавил и сейчас, с каждым днём, всё больше привязывает, сковывает чёрными лентами, сжи-ма-ет. У Арсения в голове война: с самим собой и целым миром — но он… не готов к этой войне. Он вроде и не боится — прямо сейчас, и вроде не больно, не давит на грудь, и это просто его личный груз, который нельзя скинуть, который можно лишь распаковать в конце грёбанных концов. Или сейчас всё же больно? Но будет же легче? Арс не знает. Потерял ли он уже всё? Или ещё есть, что терять? Я-не-готов-к-этой-войне. Из комнаты — «Звери» с их бесконечно популярным «Районы-кварталы». Арсений, выдыхая дым, отгоняя мысли, подпевает с определённой долей фальши в голосе: — Районы, кварталы, жилые массивы, я ухожу, ухожу красиво… — А я сосался под «Районы-кварталы», — самодовольно замечает Антон, смоля в затянутое облаками небо. — И я… — негромко отвечает Арс больше на автомате, а потом смотрит на Шаста, и они, встречаясь взглядами, тихо смеются. — Моё полупочтение, в таком случае, — посмеиваясь, отзывается Шастун. Они улыбаются небу и друг другу. В комнате шум, Ира с Оксаной танцуют в центре импровизированного танцпола, Дима со Стасом о чём-то беседуют, распивая коньяк: за руль уже никто не планирует, а Матвиенко… спит. — А вот и первый сдавшийся на нашем празднике жизни, — смеётся Шаст, — усы рисовать будем? — У него уже борода, Шаст, — отзывается Позов, — нарисуй ему моно-бровь. А, блять, она тоже есть! Кто-то смеётся, кто-то недовольно смотрит на Диму. Оксана тащит Арсения танцевать, Ира — Антона, и парни встречаются — неожиданно — под медляк — спина к спине, каждый танцуя со своей дамой. Четвёрка хихикает, а потом откровенно ржёт, когда к ним присоединяются уже хорошенько прибуханные Дима и Стас. Роняют блядский кальян, и его угли прожигают ковёр. Арс смешно матерится, все ржут и обещают скинуться ему на новый ковёр. Потом играют в карты, смеются, что дальше только игры в бутылочку, как в юности. Благо до бутылочки не доходит. Матвиенко всё же разукрашивают, да ещё и зубной пастой (Шеминов сто раз говорит, что это несолидно даже для пионерлагеря), а кальян в сочетании с алкоголем даёт о себе знать Оксане, и девушка заваливается рядом с Матвиенко, причитая, что её сейчас вывернет наизнанку. Арс накрывает Окс пледом, и девушка засыпает (хозяин квартиры надеется, что они с Матвиенычем ночью в пьяном угаре не переспят). Потом оставшиеся стойкие ребята сидят на кухне, и за окном — первые рассветные лучи. Позов достаёт гитару, они поют абсолютную классику таких посиделок — «Батарейку», завывая мимо нот. Потом говорят за жизнь, обсуждают цены на жильё и ипотеку, детей и проекты, даже немного говорят о «работе» Арса. Сдаётся Стас: в четыре утра уезжает, вызвав такси, и в квартире в трезвом уме (нет) и бодрости остаются Антон, Дима, Арсений и Ира. Они выползают на детскую площадку, чтобы покачаться на качелях, и Шаст застревает своей (вроде бы) узкой задницей в сидении качелей, откуда Ира и Поз пытаются, как репку, вытащить его, а Арс снимает это на телефон. Смех растворяется во влажной тишине двора, и Попов впитывает в себя это тепло предрассветных лучей, улыбки и глупости. На качелях в итоге качается Ира, а Арсений с Антоном занимают качели-балансиры. Однако с их внушительным ростом качаться бесполезно, и они бессмысленно сидят на них, вытянув ноги, почти касаясь кроссовок друг друга. Позов говорит «Дылды!», а потом, позалипав с ребятами, тоже уезжает домой, к детям. Ира отрубается к пяти часам, и её тоже укладывают к Оксане (Попов осознаёт, какая огромная у него кровать). Шаст шутит, что простит своей даме лесбийский секс, и девушка пьяненько хихикает, прямо на глазах у Арса не целуя, нет, засасывая Антона. Когда парни остаются вдвоём, Шаст выдаёт: — Бля, жрать хочу, пошли пожрём. И они закрываются на кухне, где Арсений от безысходности готовит яичницу, отчего у Антона флешбеки о поездке на дачу. Как давно это было… — Я и сам могу приготовить яичницу, — неожиданно говорит Шастун. — Намекаешь, что я мог бы приготовить блюдо и получше? — не оборачиваясь, интересуется Попов. — Ага, — отзывается Шастун, — требую рататуй! — Могу включить тебе мультик, — меланхолично отмечает Арс. — Сам-то умеешь его готовить? — Не-а. Но я вообще умею только кашу готовить. — Кашу? Какую? — Из пельменей, — смеётся Антон. Они беседуют за поеданием яичницы из одной тарелки, а потом Арсений — пьяный приступ уборки — начинает намывать посуду, пока Антон продолжает сидеть с ним на кухне и наблюдать за движениями Попова. Плавность действий умиротворяет, и парень всё же отрубается прямо на кухне, что Арс замечает очень не скоро. Он смотрит на спящего Антона и… вновь тащит его на себе. Опять в кровать. И будь Попов чуть меньшим моралистом (хотя, казалось бы), он бы не удержался. Но приходится уложить Шаста на раскладной гостевой диван. Арсений, поколебавшись, ложится рядом: спать всё же хочется. На другом конце постели ворочается и сопит Шастун, и это так похоже на самую невероятную мечту Попова, что он сам не верит, что впервые за долгое время засыпает в постели, чувствуя тепло чужого тела. Арсений впервые за долгое время не одинок.