Танцы. Страсти. Комсомол

      После отправки злосчастной анонимки прошло уже довольно много времени, и парни начали искренне надеяться, что письмо затерялось где-то в пути и никогда не дойдет до адресата.       Жизнь в деревне катилась своим чередом. Накануне районного этапа смотра-конкурса на лучшую организацию работы культмассового сектора, который должен был стать для ребят пропуском на участие в межрайонном, председатель Тараскин собрал их у себя.       – Ну что, соколики! Понимаете вы, какая ответственность на вас возложена? Весь колхоз, не побоюсь этого слова, смотрит на вас! Не посрамите, так сказать, честь нашей культуры! Докажите, что вы достойные члены комсомольской ячейки!..       Речь Тараскина была больше похожа на выступление на каком-то митинге: много, громко, бессодержательно. И парни, сдерживая зевоту, понимающе кивали в такт его словам. Слегка оживила их весть о поощрении в случае победы в конкурсе, но в целом они еле дождались окончания этого мотивационного спича.       – Фуух, я думала, он вас там до смерти заговорит, – покачала головой Маша, ожидавшая ребят на крылечке сельсовета. – Ну что, соколики! – передразнив председателя, улыбнулась она. – Идём, прогоним танец напоследок, а завтра покажем всем кузькину мать!       – Аха, как же! Как Хрущев Америке! – небрежным щелчком поправил свою кепку блондин.       – Борька, ну можно хоть сегодня не выкаблучивать?       – Можно. Но я так не умею, – на ходу пожал плечами Брэндин.       Хмурый Борька пристально изучал линию горизонта, тонущую в облаках пыли, которые оставлял их подскакивающий на выбоинах грузовик. Со стороны казалось, что он силился разглядеть в этой картине что-то невероятно важное. На самом же деле парень незаметно, краем глаза, любовался аккуратным Машиным профилем. Нежная линия подбородка, упрямо вздернутый носик… Несколько каштановых прядей выбились из собранного на макушке хвоста и теперь, развеваемые ветром, словно кисть торопливого художника, раз за разом обводили тонкий овал лица. Иногда девушка небрежным движением заправляла их за уши, и Борька до побеления пальцев стискивал деревянный борт грузовика, настолько ему хотелось сделать это самому.       Словно услышав мысли Брэндина, Джастин, сидевший рядом с хореографом, наклонился к ней, перекрывая блондину обзор, и громко спросил:       – Может, все-таки хоть в кабину пойдешь? А то вся в пылище будешь. И вообще, зря ты на председательской «Волге» ехать отказалась…       – Ну, вот еще. Я сразу сказала, что команду свою не оставлю! Не нашел Иваныч автобуса, буду трястись с вами, – прокричала в ответ Маша. – И пусть ему, как руководителю, будет стыдно, что его делегация приедет растрепанная и грязная.       Девушка упрямо поджала губы и отвернулась, тем самым дав Женьке понять, что разговор на эту тему окончен.       Борька, до которого сквозь гул мотора и свист ветра, обдувающего кузов грузовика, долетел их разговор, восхищенно хмыкнул и вновь вернулся к созерцанию Машиного профиля.       В фойе районного Дома культуры царило необычайное оживление. Большинство из толпящихся там были девушки. Они толкались группками возле зеркал, поправляя яркие костюмы, сновали из угла в угол, хихикали и переговаривались, от чего в помещении стоял невообразимый шум.       Когда парни с решительно шагающей впереди Машей и старательно поспевающим следом председателем вошли, нестройное многоголосие на мгновение стихло, а потом загудело с новой силой. Десятки девичьих глаз с интересом рассматривали высоких крепких парней, нерешительно топтавшихся в центре помещения, и сопровождающую их худенькую девчонку, которая, напротив, сама деловито и оценивающе оглядывала присутствующих. Отыскав глазами стол регистрации участников, Мишелина направилась к нему. Пыхтя и отирая потное лицо кепкой, за ней поспешил Тараскин.       – Запишите: мужской танцевальный ансамбль «Красные комсомольцы», колхоз «Советский факел», – навис над регистратором председатель.       – Ну, уж нет! – перебила его Маша. – Мы с ребятами уже выбрали другое название! Пишите: «Оптимум».       – Не-не-не-не, не надо нам тут вашего космополитизма! Что за иностранщина?.. – возмутился Степан Иваныч.       – Никакая не иностранщина! – вновь не дала договорить ему Мария. – Это латынь. Оптимум – лучшие, значит. Название должно быть говорящим!       Сердитый председатель только развел руками, а Мишелина поторопила регистратора, переводящего взгляд с нее на Тараскина и обратно:       – Пишите, пишите.       Возле ребят тем временем уже зубоскалили самые смелые из девчат:       – А где пары-то свои потеряли? – играла бровями одна.       – Что, у вас в колхозе девки работают, а мужики пляшут? – подначивала другая.       – Ой! А может, у вас девчат там и нет вовсе? Так вы нас позовите! Мы завсегда! – хихикала третья.       Разглядев, какой ажиотаж творится возле ее команды, Маша, нахмурившись, двинулась к ним. Хоть она и не хотела признаваться себе, но больше всего ее злили пигалицы, обступившие Брэндина. Тот равнодушно-благосклонно принимал их знаки внимания.       – Вот павлин! Тоже мне, хвост распустил! – бурчала она себе под нос, ¬намереваясь оттереть девчонок от блондина. Но вдруг кто-то подхватил ее сзади за талию, приподнял и закружил.       Увидев, что их хореографа бесстыдно тискает какой-то мужик, ребята как один дернулись в ее сторону. Но уже через мгновение, расслабились, поскольку Маша, обернувшись, сама с улыбкой заключила незнакомца в объятия. Прожигать взглядами весело беседующую пару продолжили только Женька и Борька. Карлов с удивлением таращился на Брэндина, толкая плечом, то Кольку, то Жорку, стоящих возле него:       – Жэка ясно, чего взбеленился, у них с Машкой, вроде как, амуры, – шепнул он приятелям. – А юбочник-то наш чё стойку сделал?       Ребята только непонимающе переглянулись.       – Это однокурсник мой, давно не виделись, – пояснила танцорам вернувшаяся Маша. – Он, оказывается, тоже свою команду привез. А вы чего так напряглись? Вы у меня все равно самые лучшие! Нам никакие конкуренты не страшны!       И девушка вытянула вперед руку, которую ребята накрыли своими ладонями:       – Команда! – торжественно произнесла она, а парни эхом повторили за ней.       Сияющий председатель, сжимая в руках кубок с надписью «За победу на смотре-конкурсе», садился в машину. Он прибрал его к рукам сразу же, как только обалдевшие от происходящего и довольные ребята спустились со сцены после награждения.       – Все колхозные достижения должны храниться в конторе, – пояснил он. – Вам его всё равно выставить негде, не в тракторной же мастерской!       Ни парни, ни Маша спорить с ним не стали. Для них гораздо более важным было осознание того, что все было не зря, все получилось. И пусть это только промежуточный этап, но они уже заявили о себе. Мария была счастлива, что на шаг ближе стала к своей заветной цели – забрать сестренку. Да и ребята думали не о своих поощрениях, а о том, что хотя бы перед собой смогут оправдаться за глупую подлость с, к счастью, «не выстрелившей» анонимкой.       Наутро Мишелина как обычно направлялась в клуб, не позволяя себе пренебречь ежедневной разминкой даже после посиделок с домашним вином «на радостях» с ребятами. Она шла, погруженная в свои мысли, обдумывая вчерашний, неожиданно душевный, разговор с Брэндиным. И теперь ее мучил вопрос, какой он настоящий – невыносимо саркастичный, как и всегда, или добрый и ранимый, каким показался вчера?       Когда Машу неожиданно окликнули, она вздрогнула.       На крыльце колхозной конторы стоял председатель, а рядом с ним какая-то женщина. Несмотря на довольно теплое утро, одета она была в строгий костюм из плотной ткани, наглухо застегнутый на все пуговицы. Смотрела незнакомка явно недоброжелательно.       – Мария, подойди, пожалуйста, к нам, – как-то официально, и в то же время растерянно повторил Тараскин.       Когда Маша приблизилась, женщина, даже не соизволившая кивнуть на её приветствие, ядовито зашипела:       – Вас, комсомолка Мишелина, в «Советский факел» отправили культуру поднимать, а не разрушать социалистические семьи! Вам оказали доверие, а вы бросаете тень на репутацию института!       Пока онемевшая от услышанного девушка беспомощно переводила взгляд с председателя на гостью и обратно, та продолжала:       – Я как член партийной ячейки вуза, отвечающий за моральный облик студентов, хотела пресечь данную ситуацию на корню. Несколько раз направляла сюда телеграммы с целью отозвать вас с практики. Но эти меры действия не возымели!       – Товарищ, не было никаких телеграмм! Я же вам битый час повторяю, не было… – глаза Тараскина забегали, и Маша поняла, что осели эти грозные бумажки где-то в дальнем ящичке стола у Иваныча.       Совладав, наконец, с собой, Мишелина твердо произнесла:       – Я попрошу вас объяснить мне, что означают все эти обвинения?       – А то, что не всем, как вашему председателю, плевать на мораль, – зыркнула на вспотевшего от волнения руководителя колхоза тётка. – Нашлись ответственные и неравнодушные, не желающие мириться с непотребствами. Написали в институт, что вы путаетесь с женатыми мужчинами, влезаете в семьи! Мы не можем допустить, чтобы по вашим поступкам судили о других студентах нашего вуза!       – Что вы несете?! – воскликнула до предела возмущенная Маша.       – Следите за языком, – отрезала суровая гостья. – Через неделю ваше поведение будет разбираться на заседании комсомольской ячейки. Будьте добры явиться! Иначе мне придется поставить вопрос не только о дисциплинарном взыскании, но и об отчислении!       Моргая, чтобы прогнать наворачивающиеся слезы, Мишелина взглядом проводила женщину, садящуюся в автомобиль. Когда машина отъехала от конторы, из ослабших пальцев девушки, звякнув, выпала связка ключей от клуба. В ее голове сейчас болью пульсировала только одна мысль:       – Это конец…